Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

скоко-скоко?

«Поляк Тадеуш Дружинский» - часть VI

Часть I: http://david-2.livejournal.com/324389.html
Часть II: http://david-2.livejournal.com/324656.html
Часть III: http://david-2.livejournal.com/324881.html
Часть IV: http://david-2.livejournal.com/325183.html
Часть V: http://david-2.livejournal.com/325440.html



Часть шестая. Свой.


Хотя погром и закончился, и с виду всё стало, как прежде, но наша жизнь изменилась неузнаваемо. Наше имущество конфисковали, и отца забрали на принудительные работы, где он должен был убирать снег с улиц и копать могилы на румынском кладбище, рыть траншеи, подстригать деревья и выполнять другие общественные работы. В единственной лавке, которая осталась из наших конфискованных магазинов, теперь должна была стоять моя мать, чтобы приносить нам немного еды. Моя сестра тоже пошла работать помощницей швеи, чтобы помочь семье. Я был единственным, кто продолжил учиться.

В эти дни Тадеуш Дружинский был нашим ангелом-спасителем. Он придумал общий обед по выходным, к которому приносил продукты в большом изобилии: хлеб, мясо, картошку и даже вкусный конфитюр! Меня он баловал еще больше, и подавал мне во время наших ежедневных встреч два куска хлеба с колбасой или ветчиной, а к ним стакан чая и кубики сахара, которые были тогда драгоценностью, а иногда даже хлеб с маслом и вареньем! Эти угощения беспокоили меня и терзали мою совесть – как я могу наслаждаться этими лакомствами, если мои родители и сестра не могут их получить?! Я пытался не есть за ужином дома, чтобы оставить другим, и тогда моя мать говорила мне: «Мартин, ты не виноват, что господин Тадеуш Дружинский тебя угощает. Поешь с нами и не отягощай нас своим голоданием».

Я не мог успокоиться, и обратился в своих сомнениях к Тадеушу за советом и помощью. Я не мог начать говорить, и предпочел отставить от себя закуску, в надежде, что он спросит меня, что случилось, и так и произошло.

На его вопрос, почему я не ем поставленное на стол, я коротко ответил, что чувствую себя виноватым, что ем то, чего не заслужил, в то время как моя сестра работает, чтобы добыть кусок хлеба и оплатить мою учебу. Тадеуш посмотрел на меня долгим взглядом, его глаза увлажнились, и спустя долгие минуты он сказал: «Я не предполагал, что ты так думаешь. Тебе велели это сказать?»

- Нет! – быстро ответил я. – Если бы мне велели так сказать, мне бы было стыдно, господин. Я говорю Вам это потому, что я чувствую это глубоко в сердце, и это меня мучает.

- Хорошо, - кивнул Тадеуш головой, и убрал угощение со стола, чтобы мне было легче.

С этого дня угощения во время моих визитов прекратились, и вместо них был стакан чая, и всё. Взамен Тадеуш начал иногда продавать моей матери разные продукты, которые я любил, например, картошку, колбасу, ветчину или фасоль для супа, и мы все ими наслаждались.

Я понял, что иногда моя мать с ним беседовала, потому что за обедом она говорила нам: «Это благодаря господину Дружинскому и благодаря его большой любви к Мартину. Они оба прекрасно ладят друг с другом, когда нас нет дома, правда, Мартин?»
- Правда, - отвечал я. – И я действительно люблю его и очень его уважаю. Он очень много знает, и я благодарен ему, что он меня учит и воспитывает.

И действительно, кроме лишений, которые мы испытывали, мне очень повезло в детстве расти в обществе этого необычного человека, который каждый день добавлял в меня по капле из своего другого мира. Через него и с его помощью я изучил устройство неба и земли, и как надо вести себя.

4 апреля 1944 мы были вынуждены прекратить наши ежедневные встречи, потому что союзники начали бомбить Бухарест. Тадеуш всегда сидел возле меня в бомбоубежище, и успокаивал меня, когда бомбы падали близко от нас, и от их угрожающего завывающего свиста я съеживался и даже дрожал от страха. Когда я так сворачивался внутрь себя при звуке сирены, чтобы отогнать от меня страх, Тадеуш мне объяснял: «Мартин, не бойся, ты не можешь услышать свист бомбы, которая в тебя попадет. Если ты слышишь ее свист – она в тебя не попадет, и поэтому не опасайся». Он добавлял к этому физическое объяснение: «Звуковые волны распространяются кругами вокруг точки, создающей шум. Это похоже на камень, который ты бросаешь в воду. Вокруг места его попадания создаются круговые волны. Высота этих волн уменьшается, а диаметр растет с удалением от центра. Точно так же и звуковые волны».

Я обратил внимание, что этот эффект повторялся, и когда я увидел, что он прав, я больше не боялся. Иногда я даже начинал петь или шутить. Этим поведением я заслужил имя героя и храбреца, и, разумеется, я был очень доволен этим статусом.

В эти часы моего отца с нами не было. Он говорил, что должен бежать на пункт сбора выходящих на принудительные работы. Только годы спустя, уже в Израиле, я узнал, что сигнал тревоги, предупреждающий о бомбежках, был также сигналом сбора членов подпольной коммунистической ячейки, к которой моей отец принадлежал с семнадцати лет. Как жалко и оскорбительно было услышать это от него в Израиле, после того, как он горько разочаровался в румынской коммунистической партии, за которую был готов отдать жизнь.

23 августа 1944 Румыния перешла на сторону союзников. Немцы всё еще владели значительной частью территории Румынии, и лагеря немецкой армии окружали Бухарест. Румыны обороняли королевский дворец от немецких танковых частей. Мы, в еврейском квартале, начали организовывать оборону, опасаясь, что немцы ворвутся в квартал и вырежут евреев всех до одного. Впервые мы увидели евреев, открыто носящих оружие, и мы, дети, большую часть времени сидели в убежищах из-за бомбежек, и особенно из-за непрерывных атак одного немецкого самолета типа Мессершмит 109, который, видимо, поставил себе целью расстреливать своими пулями наш квартал.

В начале августа 1944 начались другие дни – дни воодушевления – когда пришли сообщения о входе в Бухарест солдат Второго украинского фронта под командованием генерала Малиновского [советские войска вошли в Бухарест в конце августа 1944]. В то же время русские взяли Варшаву [в августе 1944 Красная Армия вышла к Варшаве, взятие Варшавы было в январе 1945], а союзники взяли Париж. Мы совершенно не представляли себе, что ужасы, творимые русскими солдатами, ничем не будут уступать немецким [имеются в виду массовые грабежи и случаи изнасилований, описанные в другой главе. Отец автора и другие коммунисты были вынуждены придумать объяснение, что среди бойцов Второго украинского фронта много освобожденных из заключения преступников, которые выразили желание воевать за Родину, но по характеру всё равно остались преступниками, поэтому по ним нельзя судить о Красной Армии в целом]. Все начали вынашивать надежды на другой мир, новый мир, где не будет войны, и социальная справедливость победит старую несправедливость. Насколько евреи были наивны думать, что избавление близко!

Мой отец и господин Дружинский начали беседовать о политике, идеологии и социалистическом мировоззрении. Они очень часто обсуждали текущие события. Идеологическая разница между ними была огромной, и их горячие беседы стали моим главным интересом в те дни. Мой отец был убежден в правильности ленинского коммунизма, и для подтверждения своей позиции даже пользовался красной книгой «История советской коммунистической партии большевиков», которая вышла в начале тридцатых и тайно хранилась в нашем доме на протяжении всей войны.

Как смешно выглядел мой отец в его собственных глазах, когда узнал, что историю пока переписали, и один из томов книги изменен, и его содержание полностью изъято из нового издания.

Тадеуш, ставший одним из нас, больше не скрывал от нас свою тайну, и рассказал нам, что до войны он занимал высокий пост в польском банке, и с его разрешения печатались старые польские банкноты – злотые. Я, разумеется, очень этим гордился, и мое восхищение им еще больше усилилось. Я изо всех сил пытался понять его во время его дискуссий с моим отцом, и очень старался занять позицию, но это было очень сложно. Да и как может пятнадцатилетний подросток определить, кто прав – его отец или его любимый учитель?! Эта задача занимала меня часами.

Тадеуш поддерживал личную свободу в экономике и свободный рынок, где предприниматель и частная инициатива занимают центральное место, тогда как мой отец стоял за национализацию хозяйства, промышленности и природных ресурсов, и за наложение строгих ограничений на рынок, согласно учению Маркса и Энгельса. Дискуссии затягивались до ночи, и обычно заканчивались следующей завершающей фразой господина Дружинского: «Если у индивида нет надежды разбогатеть – нет никаких шансов, что общество в целом сможет разбогатеть. Богатство государства это не более чем сумма богатств всех его жителей, и государство будет тем богаче, чем богаче будут его жители». А фразой, завершающей слова моего отца, обычно было: «Желанию индивида разбогатеть нет предела, и это желание ведет к эксплуатации трудящихся и к рабству, и поэтому богатые препятствуют бедным в получении знаний, чтобы они не поняли, насколько их эксплуатируют. Богатство ничего не дает обществу, кроме обирания и классовой вражды».

Я не мог решить, кто из них более прав, хотя и пытался изо всех сил это сделать, но, несмотря на это, у меня хватило ума понять, что эти два подхода, очень далеких друг от друга, решительно повлияют на мою жизнь и на мой образ мышления.

Даже моя мать, видя разгоряченность обоих спорщиков, говорила: «Вы оба никогда не договоритесь, и ни один из вас не откажется от своего мнения. Поэтому дайте Богу рассудить вас. Подождите его решения, а пока дайте этому дому покой и тишину. Вы напрасно накачиваете голову мальчика противоречивыми идеями, которые никогда не оставят его в покое».

Само упоминание Бога уже приводило моего отца-вероотступника в ярость. «Этот воображаемый бог это изобретение слабых. В реальности его нет», утверждал он. «Им нужно наказание с неба, чтобы вести себя, как люди, а жизни после смерти вообще нет, и только честность, независимость и человечность обещают истинную жизнь на земле».


Когда я открыл завещание своего отца, через двадцать восемь лет после этих слов, я с удивлением прочитал его просьбу читать по нему кадиш не менее недели! Даже он не мог освободиться от своих корней и традиции, на которой он вырос ребенком и учеником ешивы с пейсами и цицит, до семнадцати лет. Как извилисты пути судьбы. Именно мой отец, который был вынужден всю жизнь быть оппозиционером в Румынии, коммунистом при капиталистическом националистическом режиме, горько разочаровался в коммунистах после того, как они пришли к власти. Он стал сионистом-ревизионистом, и, приехав в Государство Израиль, определял себя как националиста, верящего в путь Менахема Бегина. Этот статус подходил ему, ведь он всю жизнь был в оппозиции. Мой отец скончался в 1974, прежде чем смог увидеть приход Менахема Бегина к власти.

Возможно, это и есть урок тех жарких дискуссий между Тадеушем Дружинским и моим отцом, главные идеи которых я ношу в себе: они позволили мне проложить собственный путь, проходящий между ними, посередине. Одно общее было у Тадеуша Дружинского и моего отца: оба «проповедника» не преуспели в осуществлении своих идей.


Окончание следует.
скоко-скоко?

«Поляк Тадеуш Дружинский» - часть III

Часть I: http://david-2.livejournal.com/324389.html
Часть II: http://david-2.livejournal.com/324656.html



Часть третья. Воспитатель.


Часы, оставшиеся до близкой встречи с господином Дружинским, проходили медленно и действовали мне на нервы. На следующий день, точно в назначенный час, 18:30, я стоял перед дверью господина Дружинского чистый и отполированный, в руках у меня был ранец и мои прекрасно выглаженные тетради. Я не успел постучать в дверь, как она распахнулась, и в проходе стоял господин Дружинский во всем великолепии, с широкой улыбкой на лице.

- Входи, входи, Мартин, мой юный ученик. Я очень рад, что ты пришел, и точно вовремя.

Я заметил, что, говоря это, Тадеуш осмотрел меня с головы до ног – и преисполнился гордости за свою красивую одежду и за прядь, которую мать сделала в моих волосах тремя пальцами. Причесав меня направо, она постаралась над пробором, который выделялся своей белизной на фоне моих черных волос.

Господин Дружинский, конечно, заметил это всё, так как сразу же добавил: «Ты тщательно одет, и это очень красиво. Несомненно, твоя мать очень тебя балует».

- Да, господин, я знаю, что моя мать меня очень любит, - очень уверенно ответил я, - а когда я вырасту, я буду баловать ее!

Уголки его глаз увлажнились, когда он услышал мои слова, и он грустным голосом произнес: «Да будет так. Пусть все дети смогут баловать своих матерей, когда вырастут». И добавил: «Это сумасшедшее время, и нельзя знать, что принесет день. Вот я здесь, и кто знал и верил три года назад, что я буду здесь в комнате с тобой, с таким милым и красивым еврейским мальчиком, как ты!»

Глубокое и полное значение этих слов я понял только в июне 1946-го, когда господин Дружинский возвращался в свою страну и свой дом. Но не будем забегать вперед.

Важное выражение быстро вернулось к лицу господина Дружинского, и он велел мне: «Снимай пальто и шарф и садись тут возле меня, за письменный стол», и показал на стул, который он подвинул для меня назад и усадил меня. «Давай вместе взглянем на твои книги и уроки по математике. Посмотрим, что здесь учат. Ты учишься в третьем классе?»

- Да, - важно ответил я, - я в третьем классе, и мы уже учим дроби, и я даже знаю, что такое общий знаменатель! Вот, это последний урок, - сказал я и протянул ему свою выглаженную тетрадь.

Господин Дружинский долго просматривал мою книгу и урок, и затем сказал: «Ты хорошо решил и правильно ответил на все вопросы. По этой книге учатся только в еврейских школах? А по какой книге учатся в христианских?»

Я никогда не задавался этим вопросом, и тем более не знал ответа на него. «Я не знаю, господин Дружинский, чему там учат. Я стараюсь учить то, чему учат меня».

Господин Дружинский не переставал. «Ты очень хороший ученик? Все ли так хорошо решают задачи по математике?»

Я ответил, что я хороший ученик, но не из отличников, есть лучше меня и хуже меня. «В следующем году в классе обязательно будет столько же учеников, сколько и в этом году, - добавил я, - только два ученика останутся на второй год».

- Почему только двое останутся на второй год? Учитель заранее сообщает, что два худших ученика в классе останутся на второй год?

Я ответил ему с простой логикой третьеклассника: «Я так предполагаю, господин Дружинский, потому что сейчас в третьем классе с нами учатся два ученика, которые остались с прошлого года, и так же было во втором классе, и даже в третьем классе перед нами. Наверно, так будет и у нас, и поэтому я очень стараюсь не быть среди двоих остающихся, и это то, что мне важно».

Господин Дружинский не уступал: «А почему тебе так важно не остаться на второй год?»

Об этом я до того дня не думал. Для меня это была аксиома, как я изучал на уроках геометрии в школе. Я немного задержался с ответом, помедлил еще немного, и так как мне было ясно, что ответа избежать не удастся, я ответил: «По двум причинам – во-первых, потому что я не хочу разочаровывать своих родителей, и во-вторых, я люблю своих друзей по классу и хочу продолжать учиться с ними».

- Это очень хорошие причины, - польстил мне господин Дружинский. – Это очень хорошо, что ты так думаешь. Тебе уже задавали этот вопрос прежде?

Я очень удивился, и недоумевал, как господин Тадеуш Дружинский понял по моему поведению, что мне задают такие вопросы в первый раз.

- Нет, господин, - ответил я.
- Я так и подумал, - сказал он, немного помедлил и добавил: - Ты умный мальчик, Мартин. Я буду рад учить тебя в любое время, как только смогу. Я уверен, что с течением времени ты вспомнишь меня в лучшую сторону, и извлечешь пользу из твоей учебы со мной.

Это был сигнал для упорядочивания наших встреч. С того дня они стали постоянными и регулярными в течение следующих шести лет. Минимум четыре раза в неделю господин Тадеуш Дружинский принимал меня в своей квартире и помогал мне в учебе, при этом экзаменуя меня – понимаю ли я смысл и решение задач, или я только уловил их технический прием. Он полностью вкладывался в это, и требовал от меня ясных и полных ответов, следя за каждой деталью. «Что это? - спрашивал он, - Что ты выучил из этого?» Он продолжал и не отставал, пока не заставлял меня определить своими словами то, что я выучил. «Скажи мне, - требовал он, - как ты определяешь этот термин. Не повторяй то, чему тебя учили. Скажи мне, что ты понял, а не повторяй слова твоих учителей».

Только спустя много лет я понял, что господин Дружинский был поклонником педагогического учения Сократа, и в своей особенной манере хотел воспитать и меня. Его метод воспитания включал, кроме образования и логического и упорядоченного мышления, также и придерживание хороших манер: как вставать перед женщиной, указания по ожиданию, пока она подаст руку, манеры за столом и за едой, правильное раскладывание столовых приборов на столе, приглашение девушки на танец и провожание ее обратно к ее месту, придвигая ей стул, по окончании танца, и как мне вести себя, когда я приглашаю девушку на свидание: помочь ей снять и надеть пальто, вручение букета и значение разных цветов, и даже о ценности молчания он не жалел слов: «Помни, Мартин, что такое молчание? Промежуток между словами это то, что придает им их истинный смысл». Он не забыл также научить меня, что делают при визите соболезнования.

Всё это и многое другое я впитал от господина Дружинского в возрасте с девяти до пятнадцати лет. Годы, которые он был с нами, стали для меня просвещенным воспитанием на всю жизнь. До сегодняшнего дня я благодарен ему за то, что он привил мне в воспитании, знаниях и поведении как культурный человек и человек вообще. Он научил меня, что у человека нет права выбирать своего бога, и что его рождение в определенном народе – это акт божьего творения. Человек должен быть верен себе в своих действиях, предан своему народу и покорен своему богу. Еврейский народ хотя и отличается от всех народов, и есть трудности с его определением, но, будучи его частью, на мне лежит обязанность нести миссию, возложенную на мой народ богом. «Мы, неевреи, - сразу же добавлял он, - хоть и не понимаем и не соглашаемся с этим путем твоего народа, но кто знает, может быть, именно ты сумеешь убедить меня, что мы ошибались?!» Свои назидания он завершал словами: «Выпрями спину и подними голову. Склоненные головы рубят! Гордись тем, кто ты: ты родился и останешься евреем!»

Этот урок был выводом из истории, которую я пережил в те дни. Это был самый трудный личный национальный урок, который я когда-либо выучил. Его острый нож режет мою плоть, когда я это пишу, и, несомненно, будет жечь мою плоть и мое сердце до моего последнего вздоха.

Это было так.


Продолжение следует.
скоко-скоко?

«Поляк Тадеуш Дружинский» - часть II

Часть I: http://david-2.livejournal.com/324389.html



Часть вторая. Тропинка в снегу.


На следующий день после Рождества у дверей нашего дома насыпало снега, и было невозможно выйти. Все взялись за разгребание снега и прорывание тропинки со двора на улицу. Радость была большая, и громко раздавались подбадривающие крики, вместе с замечаниями о погоде типа «Я не помню, чтобы на Рождество высыпало снега на такую высоту, как в этом году!» А среди шума голосов слышались удары лопаты, прорывающей снег, как барабан, подстегивающий работников.

И вот мы дошли до двери Тадеуша Дружинского, и из чувства благодарности и глубокого признания за его вчерашнюю щедрость мы, дети, решили, что проложим тропинку к его дверям, и, может, нам повезет, и он снова даст нам своих чудесных конфет, вкус которых мы не забыли. В другое время, весной, летом или осенью, мы бы, конечно, облизывались, вспоминая такие яства, но не в этот морозный день, когда любое высовывание языка и увлажнение губ могут заморозить слюну и растрескать губы. Поэтому мы удовлетворились движением кадыка, изображая проглатывание, и воображением, что сладкий вкус проникает в наши животы.

Мы продолжали работу и воображаемое глотание, как вдруг открылась дверь господина Тадеуша Дружинского, и он встал перед нами на пороге квартиры, одетый в куртку из овечьей шкуры, в меховой шапке на голове, в черных кожаных перчатках и с лопатой в руке. Пока он смотрел на нас голубыми глазами, работа постепенно прекратилась, и скрежет лопат смолк. Все молча стояли и смотрели на чужого человека, чья одежда так отличалась от нашей. Молчание продолжалось всего несколько секунд, и вдруг раздался голос господина Тадеуша Дружинского: «Доброе утро всем, особенно вашим чудесным детям, которые пришли поздравить меня с Рождеством. Я очень ценю то, что вы сделали, ведь вы учите ваших детей хорошим манерам, как подобает культурным людям, и я рад находиться среди вас. Меня зовут Тадеуш Дружинский, и я занимаюсь финансами». Мы, дети, пораженно уставились на него, и тогда он посмотрел нас нас и добавил: «После работы приходите ко мне за сладостями».

И, как будто перед оркестром взмахнули дирижерской палочкой, работа сразу возобновилась с большим усердием, и скрежет стали смешался с голосами людей, которые подходили по одному к господину Тадеушу Дружинскому и представлялись: «Господин Дружинский, меня зовут так-то и так-то, и я занимаюсь торговлей», а господин Дружинский отвечал с легким поклоном: «Очень приятно, господин».

Так до полудня закончилось прокладывание тропинок в снегу, которые вели к дверям всех жителей двора, в том числе к квартире господина Тадеуша Дружинского, конфискованной у моих родителей.

Вечером состоялось специальное собрание жителей двора вокруг терракоты (отопительной плиты из особой керамики), и беседа, разумеется, шла о Тадеуше. После долгих и извилистых обсуждений присутствующие пришли к выводу, что господин Тадеуш Дружинский ищет путь к евреям, так как он опытный финансист, чья экономическая деятельность была нарушена нацистской властью в Польше. Его цель соединиться с евреями, и получить выгоду от их спрятанных капиталов, до которых не смогли добраться даже румынские власти. Таким образом, он решил жить среди нас в надежде на выгодные предприятия.

Версия «шпиона среди нас» исчезла, как будто ее и не было, и все вдруг заговорили о нем хорошо, о его одежде, о его манерах, о богатстве его языка, и много других комплиментов. В результате было решено пригласить его с визитом домой, не только для того, чтобы оценить его, но и чтобы приблизить его еще больше, в надежде на то, что это поможет мирным отношениям или даже дружбе. И кого выбрали первым для этого задания – этой миссии, если не моего отца, Михаэля Минца, у кого румынские власти конфисковали квартиру, в которой была дверь, позволявшая прямой проход из квартиры господина Тадеуша Дружинского в нашу квартиру.

Мой отец сразу понял важность возложенной на него миссии, и прямо на месте, в присутствии соседей, составил официальное приглашение, которое было передано мне, чтобы я лично доставил его господину Тадеушу Дружинскому, и немедленно. Я очень обрадовался заданию, и меня вовсе не смутил сильный мороз, стоявший в тот вечер. Я надел сапоги и пальто, обмотал шею шарфом, надел кожаную шапку с ушами и направился в квартиру господина Дружинского. Я проигнорировал существование внутренней двери в квартире, ведь ходить через нее невежливо. Я пошел к двери его квартиры, выходящей во двор. Я слегка постучал в дверь, и она быстро открылась. Я протянул ему письмо и очень вежливо сказал: «Добрый вечер, господин, вот Вам письмо от моего отца, господин».

Я старался смотреть ему прямо в глаза, как меня учила моя мать: «Никогда не опускай глаза. Тебе некого и нечего стыдиться. Смотри людям прямо в глаза, как подобает честным людям!»

После того, как он немного на меня поглядел, он ответил: «Входи, пожалуйста, мой мальчик, я хочу сразу ответить на письмо, которое ты принес. Как тебя зовут?»

- Мартин, - сказал я, - Мартин Минц.

Его пронзительные глаза снова впились в меня, и я очень хотел, чтобы он начал писать письмо, и тогда я смогу освободиться от исходящей от них ледяной голубизны, но он не прекращал свои вопросы:

- Сколько тебе лет, Мартин Минц?
- Девять, - ответил я.

Тогда его взгляд немного смягчился, и он заговорил со мной, как с равным: «Ты знаешь, Мартин, у меня тоже есть сын твоего возраста, его зовут Стефан».

Я не знал, что отвечать на такую фразу, и ответил ему пронзительным взглядом, с закрытым ртом.

Он посмотрел на меня еще минуту и сказал: «Сними пальто, чтобы ты не простудился, когда выйдешь. Угощайся, пожалуйста, печеньем на столе. Может быть, ты хочешь стакан чаю?»

Я очень хотел согласиться на его предложение, но как воспитанный ребенок, первый раз попавший в чужой дом, я сказал: «Нет, спасибо, не стоит утруждаться, я сейчас выпил дома». И мои уши покраснели, как каждый раз, когда я говорил неправду.

Тогда Тадеуш Дружинский повернулся, пошел к ящику в письменном столе, украшенном резными цветами и листьями, который стоял в гостиной наискосок, достал авторучку с золотым пером, вынул из ящика бумагу, и с большой важностью начал писать.

Пока он был занят писанием, я, с молчаливым вздохом облегчения, начал осматриваться. Тадеуш слегка опирался на стол, залитый светом электрической настольной лампы в виде керосиновой, и, прежде чем я успел отвести взгляд от его огромной тени на стене справа от него, он поднял глаза, протянул руку к пресс-папье, подвигал его из стороны в сторону быстрым промакивающим движением, и, глядя на меня своими пронизывающими мысли и наводящими смущение глазами, достал длинный белый конверт, сложил свое письмо в три равные части, вложил его в конверт так, чтобы он полностью заполнился, но не заклеил его, к моему большому удивлению, и тогда протянул конверт мне.

- Мартин Минц, - сказал он, - я благодарю тебя за ожидание моего ответа. Пожалуйста, передай своему отцу мою благодарность, и спокойной ночи.

Когда я пошел к выходу, господин Дружинский добавил: «Было очень приятно беседовать с тобой, Мартин Минц. Я приглашаю тебя иногда заходить ко мне, я могу помогать тебе готовить уроки. У меня есть время, и мои знания в математике, истории, географии и грамматике могут помочь тебе в приготовлении домашних заданий».

Я никогда не слышал таких уважительных слов благодарности, обращенных ко мне. Меня охватило сильное волнение, тем более что он пригласил меня посещать его – просто не верится! И даже пообещал помогать мне в учебе! Меня наполнило чувство большой важности и огромной гордости, и в качестве ответа я смог пробормотать: «Я Вам очень благодарен, господин! Я не хочу Вас утруждать. Я буду рад, если Вы меня пригласите, когда освободитесь, пребывать в Вашем присутствии».

Он сразу же ответил: «Завтра я буду свободен с шести тридцати до семи тридцати вечера. Приходи со своими уроками, и я посмотрю, что учат у вас здесь, в Румынии».

- Спасибо, господин, - ответил я, - я приду и не опоздаю!

Выйдя, я тихо закрыл дверь, и сразу же бросился радостно бежать, а мое сердце сильно стучало от охватившего меня волнения. С горящими щеками и сверкающими глазами я протянул отцу письмо господина Дружинского.

Моя любящая мать поняла, что я очень взволнован, и спросила: «Мартин, что случилось? Чем ты так взволнован?»

Переведя дух, я ответил: «Господин Дружинский пригласил меня к себе завтра в шесть тридцать вечера с моими уроками. Он интересуется, что у нас учат, и хочет мне помочь».

Все присутствовавшие уставились на меня, в том числе мой отец. Письмо было отложено в сторону, и его место заняло личное приглашение, полученное мной от господина Дружинского. После того, как меня перекрестно допросили о подробностях моей беседы с господином Дружинским, начались предположения, догадки и оценки причины для полученного приглашения:

Дружинский скучает по своему ребенку, и Мартин, несомненно, напоминает ему его сына, своего ровесника.
Дружинский чудесный человек, прекрасный семьянин, ведь католики женятся на всю жизнь, и ему не хватает его семьи.

В конце концов мне сказали: «Ты счастливчик, Мартин, раз господин Дружинский приближает тебя к себе! Несомненно, ты многому у него научишься. Он человек большого мира, и научит тебя вещам, которым ты бы не научился ни у кого в эти скверные дни».


Только по окончании потока предположений, и глядя на меня с завистью, уважением и удивлением, соседи обратились к моему отцу и попросили открыть письмо. Он достал из конверта лист белой, качественной бумаги, редкой в то время, и начал читать вслух, с большой важностью:

«Дорогой господин Минц,

Я рад ответить согласием на Ваше приглашение на обед в ближайшее воскресенье. Я буду рад познакомиться с Вашей семьей и другими людьми, которые будут с нами за Вашим столом.

С уважением и большим удовольствием,
Тадеуш Дружинский».

Сюрприз уже не был большим, потому что все уже были готовы к вежливым словам нашего замечательного соседа. Дискуссия шла на этот раз о выборе приглашенных на этот обед, а я уже был в этот момент с головой погружен в приготовление своего ранца, где были мои тетради и уроки, к желанной встрече. Моя мать подключилась к «академическому» заданию с чувством важности и с заботой о своем сыне, видя, какое меня охватило волнение, и сразу же начала помогать мне советами «делай» и «не делай»: «Почему поля в этой тетради заложены? Я не вмешиваюсь в твои дела, но я же учила тебя поддерживать чистоту и порядок. Как ты покажешь ему свои книги и тетради? Я должна их немедленно прогладить».

Это был самый подходящий момент для использования своего надежного оружия времен моего детства. «Мама», говорил я ей в такие сложные моменты, наклоняясь к ней, целуя ее в щеку и широко улыбаясь. «Мамочка, я тебя так люблю, но я всего только ребенок».

- Подлиза, - отвечала моя мать своим особенным голосом, польщенным излитой на нее любовью, но в уголках рта еще были остатки недовольства. - Маленький подлиза, где ты научился превращать стрелы критики в стрелы Купидона?


Продолжение следует.
скоко-скоко?

"И здесь мне тоже удалось предотвратить выполнение приказа"

Еще из автобиографии Нахума Вильбуша.

«Я приехал в Тель-Авив, и через несколько недель была объявлена война, 1 августа 1914. Иностранных подданных вынудили уехать из страны, десятки тысяч евреев сбежали в Египет. Как оттоманский подданный, я остался в стране, и был должен заплатить выкуп (бадаль) в первый год, а в 1915 я записался в армию. По рекомендации А. Антеби, члена муниципалитета Иерусалима, я был назначен Джемаль-пашой, губернатором и командующим армией, на должность инженера по благоустройству города. Через несколько месяцев умер городской инженер, христианин Паскаль, и я был назначен вместо него городским инженером Иерусалима. Для выполнения своей работы под мое командование был передан батальон строительных рабочих (амали). Я записал в этот батальон около двадцати учеников «Бецалеля», по их просьбе, чтобы они остались в Иерусалиме и были свободными. Они должны были только приходить на работу, восемь часов в день. Сначала мне было поручено начертить карту Иерусалима большого масштаба, потому что в муниципалитете не было правильной карты. С помощью учеников «Бецалеля» я подготовил эту карту и планы по благоустройству города. С батальоном я расширил несколько переулков, таких как улица Штраус, а также части улицы Яффо, чтобы позволить проезд машин, и произвел некоторые улучшения. С еврейскими рабочими я починил крышу мечети Омара и снял штукатурку с ворот на ступени мечети, а в мечети Акса снял штукатурку со стен, чтобы открыть древнюю каменную кладку. К благоустройству в большом масштабе согласно планам я не успел приступить, потому что штаб Джемаль-паши переехал в Дамаск.

В конце 1916 я получил приказ из штаба иерусалимской армии построить офицерский клуб (с моим батальоном строителей) в большой русской церкви. Я испугался, я знал, что если в России узнают, что евреи осквернили святую церковь в Иерусалиме, от этого сильно пострадают российские евреи. Америка еще не вступила в войну, и русское имущество было под ее покровительством. Темной дождливой ночью я тайно поднялся в дом американского консула и рассказал ему об этом деле. Он посоветовал мне затягивать это, насколько возможно, и поддерживать с ним связь. В комиссии по конфискации церкви участвовал я, и участвовал также и американский консул. Ящики с пожертвованиями опустошили, и нашли в них немного денег. Иконы святых я должен был спрятать в надежном месте в церкви. Я откладывал, насколько мог, подготовку планов, и составил большую и дорогую смету. Из офицерского штаба это всё послали на утверждение в более высокую инстанцию. Ответа я не получил, и дело заглохло; и так мне удалось предотвратить осквернение русской церкви. И когда через несколько месяцев мне поручили снять статую над Нотр-Дам-де-Франс, где находились армейские учреждения, я действовал по тому же методу, и здесь мне тоже удалось предотвратить выполнение приказа.

В начале 1917 англичане начали приближаться, и был отдан приказ изгнать жителей Яффо и Тель-Авива. Я уехал из Иерусалима, и после праздника Песах переехал с семьей в Дамаск, в дом моего брата Гедалии, который был назначен Джемаль-пашой заведующим благоустройством города Дамаска, в большом масштабе. Я был принят в главном штабе армии в качестве «су тахсисати мохандеси», инженера по водному обеспечению армии по дорогам южнее Дамаска через Кунейтру и Мазхалу, через долину реки Литани и долину Хацбани в Цфат, это была удивительно красивая дорога.

В течение всей войны, будучи в Иерусалиме и в Дамаске, и в своих многочисленных разъездах, я исследовал возможности промышленности и делал записи; и когда доктор А. Рупин писал свою исчерпывающую книгу об экономике, он получил от меня много сведений о промышленности, и в частности о производстве оливкового масла.

Во время процесса «НИЛИ» меня арестовали как зятя Авшалома Файнберга. Около двух недель я был в заключении, и меня освободили без допроса. Турецкие офицеры относились ко мне вежливо. Турецкие офицеры, с которыми я встречался во время войны и беседовал (по-французски), были в основном образованными людьми и производили хорошее впечатление. Мой брат Гедалья, который часто встречался в Джемаль-пашой, тоже считал, что паша – ревностный турецкий националист и честный человек. У него было в стране три врага – арабы, христиане и евреи, но евреям он доверял больше, и его повар был евреем.

Летом 1918 я заболел тяжелой дизентерией; лекарств было не достать, я получил отпуск и уехал домой в Хадеру, и оставался там, пока британцы ее не захватили».
скоко-скоко?

"Незабываемые письма"

Записка министра обороны Ариэля Шарона советнику по национальной безопасности Аврааму Тамиру, 13.4.1982: "Положение здесь в комнате напоминает мне парня, который умирает уже поебаться, а девушка снова декламирует Пушкина и Лермонтова. Арик".

Письмо профессора Йешаягу Лейбовича в редакцию газеты "Гаарец", 21.7.1974: "Сегодня мы узнали ("Гаарец" 21.7), что министр иностранных дел предложит на заседании правительства "признать существование палестинской проблемы". В связи с этим министру образования и культуры следует предложить на заседании правительства "признать существование таблицы умножения". С уважением, Й. Лейбович".

Последнее письмо Авраама Штерна жене Рони, 30.1.1942: "...Как бы я хотел, чтобы тебе было спокойно, для тебя покой - радость. А я? "А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой". Нежная моя, знай, что если ты почувствуешь, что больше не можешь, что ты должная от меня уйти, я пойму тебя и буду любить тебя, как люблю сейчас: нежно, искренне и преданно, я был счастлив с тобой, ты моя радость, спокойствие, отдых...".

Уинстон Черчилль Клементине Черчилль, 23.1.1935: "Моя дорогая Клеми, в твоем письме из Мадраса ты написала несколько слов, которые были очень дороги моему сердцу, о том, как я обогатил твою жизнь. Ты не представляешь, какое удовольствие ты мне доставила, потому что я всегда чувствую, что так должен тебе, если вообще в любви есть расчеты...".

Теодор Герцль Давиду Вольфсону, 6.5.1904: "...Не делайте глупостей после моей смерти".

Наполеон Бонапарт месье Шампани, декабрь 1811: "Я только что увидел сервиз, который был послан императрице как подарок к новому году. Он крайне безобразен. Позаботьтесь, чтобы в следующем году он был красивее...".

Исторические, романтические, смешные, прощальные, детские и другие "Незабываемые письма" на сайте израильской почты.
скоко-скоко?

«Если бы Израиль проиграл»


«Если бы Израиль проиграл» (If Israel Lost the War), Ричард Чеснофф, Эдвард Клайн, Роберт Литтелл, 1969.

Окончание.


Бронированный автомобиль, в свое время принадлежавший банку Леуми, остановился у бокового входа в тель-авивский Гейхаль а-Тарбут. Из задней двери вышел Моше Даян, кисти которого были прикованы наручниками к двум неуклюжим египетским полицейским в штатском. Войдя внутрь, Даян заметил потрепанную афишу одного из старых концертов израильского филармонического оркестра «Венские ночи». Охранники провели его по застеленному ковром проходу пустого концертного зала к стулу на сцене, стоявшему прямо напротив пятерых членов суда.

- Я надеюсь, что Ваша поездка из Газы не была слишком неприятной, - сказал губернатор генерал Хусейни, председательствовавший в суде, на арабском.
- Бронированные машины не делаются для увеселительных поездок, - ответил Даян на иврите.
- Вы могли бы говорить на арабском? – попросил Хусейни.
Даян пожал плечами.
- Бронированные машины не делаются для увеселительных поездок,- сказал он, на этот раз на арабском.
Хусейни, тяжеловесный мужчина с заплывшими глазами, покрутил между пальцами незаженную сигарету «Салем».
- Я полагаю, Вам известно, зачем Вас сюда привезли. Вас обвиняют в определенных преступлениях. Я обязан огласить обвинительное заключение.
Он нагнулся к бумагам на столе и начал читать.
- Настоящим Вы официально обвиняетесь в преступлениях против человечества, в преступлениях против арабского народа, в планировании и выполнении агрессии в 1948, 1956 и 1967. Также Вы обвиняетесь в особых военных преступлениях, как-то, что 17 мая 1948 Вы были лично ответственны за убийство беззащитного арабского гражданского лица по имени...

Пока Хусейни продолжал тарахтеть, Даян не утруждал себя слушанием. Хотя он бы никогда не признался в этом Хусейни, он получил большое удовольствие от этой поездки из Газы. Это первый раз, когда он вышел из лагеря заключения после пленения в «кратере Рамон». Сейчас выглядевший тощим, но здоровым Даян, одетый в помятую рабочую форму египетской армии, знал, что он приближается к концу своего заключения.

- ...и что Вы лично приказали расстрелять четверых египетских коммандос, взятых в плен, будучи в полной форме, за еврейскими линиями.
Хусейни поднял глаза, снял фуражку и провел пальцами вокруг подкладки околыша.
- Я понимаю, что господин Камаль Бахир из Каира будет Вашим адвокатом.
В конце длинного стола Бахир – худой, костлявый человек с узким черепом – поднялся на ноги.

Прежде чем Бахир успел издать хотя бы звук, Даян тоже встал.
- Генерал Хусейни, - сказал он. - Я полагал, что ясно объяснил свою позицию. Я не признаю египетской власти на этой территории. Вы находитесь в Израиле, не в Египте. Это незаконный суд, и я не дам ему оттенка законности своим участием в нем. Поэтому я не принимаю никакого адвоката и не буду подавать никаких апелляций. В Ваших силах меня казнить – но не в Вашем праве.
Даян сел быстро, так же, как встал.

Хусейни посмотрел на секретаря суда.
- Вычеркните замечание генерала Даяна из протокола, - сказал он холодно. Он посмотрел на Бахира.
- Есть ли у защиты вопросы относительно обвинений?
- У нас нет никаких вопросов.
- Если так, - сказал Хусейни, - суд продолжается.

***

Фонарь дважды мигнул вдалеке.
- Он выехал из деревни, - прошептал молодой еврей своему товарищу. – Давай возьмем бочки.
Оскальзываясь в темноте, они вдвоем выкатили четыре тяжелых бака и установили их на дороге. Беззвучно зарядили оружие и спрятались за кустами. Через несколько минут промелькнули две желтые фары, когда крытый брезентом джип спустился по извилистой дороге с Кармеля, из друзской деревни Дальят-эль-Кармель. На секунду огни исчезли за изгибом дороги. Затем джип появился на повороте и заскрежетал, останавливаясь перед баррикадой.

Водитель начал ругаться. Вдруг он увидел двух мужчин с ружьями, приближающихся к нему.
- Выходи на дорогу,- сказал один из евреев на арабском.
Египтянин вышел из джипа и положил руки на затылок. Еврейские партизаны посветили на него фонариком.
- Глянь, он всего только майор. Ты кто, черт тебя подери?
Египтянин, дрожа от страха, шагнул вперед. - Майор Расул Хаким Нусейба. Интендантство. Хайфа. Я был...
- А, черт! – сказал один из евреев и сплюнул на дорогу. – Хаимке поклялся, что в джипе будет генерал. Они никогда не отложат казнь, чтобы спасти майора.

***

Вокруг площади Дизенгоф были натянуты веревки. У одного из кинотеатров была построена стена из мешков с песком. Ответственный лейтенант болтал с врачом. Фотографы снимали. Хусейни стоял в стороне, куря без перерыва. Даян, который выглядел очень бледным при ярком свете солнца, читал маленький Танах.

По кивку Хусейни лейтенант приказал своим людям приготовиться. Затем он подошел к Даяну.
- Генерал, - сказал он.
Даян положил Танах в карман. Лейтенант привязал ноги и руки Даяна к столбу, опустил на его голову черный мешок и вернулся к солдатам.

Через секунду по площади Дизенгоф прогремел залп. Даян упал вперед. Лейтенант приблизился к расслабленной фигуре, вынул пистолет советского производства, приставил ствол к виску Даяна и аккуратно нажал на спуск.

***

Игаля Алона почти невозможно было узнать. Он выглядел гораздо старше своих пятидесяти лет. Его светлые волосы были окрашены в седой цвет. Лицо заросло густой бородой. Его гибкие шаги пропали – он приучился волочить ноги. Даже его имя было другим: бывший командир подполья, а потом министр трудоустройства в правительстве Эшколя, имел документы на имя Цви Зильбермана, сортировщика писем почтового отделения в Тверии. Только глаза Алона, холодные и пронзительные, остались без изменения.

В полутьме квартиры Алон протянул чашку чая человеку, сидевшему на диване.
- Извини, что не могу предложить тебе сахар,- сказал Алон.

Шломо Галь помешал чай, несмотря на предупреждение. Галь, молодой человек, блондин с длинным и узким носом, сидел в компании Алона двадцать минут и не произнес ни звука.
- Ты всё еще уверен, что он придет? – спросил Галь.
- Дадим ему еще десять минут, - сказал Алон. Оба продолжали ждать. Через несколько минут послышался одиночный стук в дверь. Алон сидел, не двигаясь. Через пять секунд раздался еще один одиночный стук, тогда Алон подошел к двери и открыл ее.
- Входи, Шимон.
У вошедшего низкорослого мужчины, одетого как арабский феллах, была только одна рука. Пустой левый рукав его длинной рубахи был приколот булавкой. Даже в полусвете его кожа выглядела изрытой. Его глаза были почти спрятаны за выдающимися скулами.
- Что у тебя заняло столько времени? – спросил Галь.
- Я просто был осторожен, - ответил Шимон, снимая с головы грязную белую куфию. – На блокпосте СПП [Специальная Палестинская Полиция] возле Алоним было больше охраны, чем обычно. Поэтому я пошел через холмы.

Трое уселись за стол в маленькой кухне. Алон сдвинул в сторону красные пластиковые солонки и перечницы и потрепанный Танах в кожаной обложке. Галь вынул маленькую оранжевую записную книжку.
- Я думаю, лучше не делать записей, - сказал Алон.
Галь спрятал книжку.

Алон засучил рукава рубашки.
- Сегодня я услышал несколько плохих новостей. Египтяне готовятся к еще одному суду. Я думаю, в этот раз это будет Эшколь. Возможно, они готовят еще одно представление на Дизенгоф, к второй годовщине.
- У тебя есть идея? – спросил Шимон.
- Насчет Эшколя - ничего, - сказал Алон. – Он потерян. Но у меня есть много идей.

И там, у берегов Кинерета, в кухне бедной тверианской квартиры, под гудение чайника на керосинке, Игаль Алон начал муравьиную работу по созданию нового еврейского движения сопротивления.

- Наша первая проблема, - сказал Алон, - это убедить тебя и твоих парней РОИ [Роты освобождения Израиля] прекратить все эти террористические самоубийства. До сих пор это принесло нам больше вреда, чем пользы. Убийство этого египетского интенданта как месть за Даяна было мальчишеством. После того, что египтяне сделали с Дальят-эль-Кармель, пройдет много времени, пока друзы снова станут нам помогать.

Чайник засвистел. Алон погасил огонь и налил Шимону чашку чая.
- Извини, сахара нет, - сказал Алон.

-Послушай, Игаль, - сказал Шимон. – Возможно, некоторые наши налеты не оправдались. Но мои люди в отчаянии. Они потеряли свои семьи и всё, что строили. Они озверели. Они хотят убить любого арабского солдата, до которого дотянутся, и желательно, руками. Если наш народ от этого страдает, они хотя бы знают, что кто-то сражается за них.
Шимон остановился, чтобы передохнуть.
- Есть только один способ уговорить моих людей прекратить. Только если им покажут другой путь. Настоящая подпольная армия. Но для этого нам нужны пистолеты, снаряжение, боеприпасы – не разговоры.

Алон прошаркал к своему стулу.
- Я расскажу тебе историю, - сказал он. – В первый день войны Эшколь задал мне вопрос. «Игаль», сказал он, «ты помнишь тайники, которые мы устраивали на Кармеле во время Второй Мировой?». Помню ли я? Как я мог забыть? И тогда Эшколь сказал мне: «Игаль, если у нас не выйдет, они нам снова потребуются». И Эшколь приказал мне спрятать на Кармеле всё, что нам понадобится для нового подполья.

Игаль и Шимон посмотрели друг на друга.

- Пистолеты это не проблема, - сказал Игаль. – Боеприпасы это не проблема. У меня есть минометы, базуки, динамит, пластиковая взрывчатка, передатчики. У меня есть две типографии. Я спрятал швейные машинки для пошива формы. И благодаря человеку по имени Гарри Сапир, у меня есть и достаточно денег.

- Если у тебя всё это есть, - холодно сказал Шимон, - почему мы ничего этого не видели? Почему ты ждал так долго?

Алон не колебался.
– Потому что я отказываюсь видеть, как всё тратится впустую. Неразборчивым террором. Это не 1947, и арабы это не британцы. Насеру всё равно, если ты убьешь двести египетских майоров за следующий месяц. Он просто пришлет сюда еще двести майоров и еще десять тысяч солдат. И они вырежут двадцать тысяч евреев и еще двадцать тысяч отправят в концлагеря в Синае.

Алон потянул себя за бороду.
– Нам нужна настоящая организация. Может, потом мы даже перебросим сюда добровольцев из-за границы. Но сейчас нам нужна сеть мужчин и женщин, которые будут выполнять приказы. Люди, которые будут знать, когда лучшее время для удара и где. Не герои. Мы должны знать, когда использовать политическую пропаганду, когда использовать всеобщие забастовки и когда использовать террор. Мы должны расклеивать листовки на стенах и распространять среди людей подпольные газеты. В войне за независимость типография важна не меньше пластиковой взрывчатки.

Галь уже ушел в детали.
– Для передатчика нужен грузовик. Мы должны будем двигаться во время передачи. Иначе египтяне нас мгновенно засекут.

Шимон наклонился вперед и положил единственную руку на плечо Галя.
– Ты занимайся пропагандой, - сказал он отеческим тоном, - когда будет нужно, мои ребята достанут тебе грузовик.

- Нам многое нужно сделать, прежде чем ломать голову над грузовиком, - сказал Алон. – Прежде всего мне нужна спаянная сеть. Мы организуем ее так, как действовали алжирцы против французов, - Алон сложил пальцы обеих рук в пирамиду, - ряд пирамид, каждая из трех человек, сверху донизу. Я не хочу знать, кто люди в пирамидах под вами, и вы не будете знать, кто люди в пирамидах под вами. Так египтяне никогда не смогут выпытать из одного человека информацию о всей сети – потому что никто не будет знать всей сети, даже я.

Галь покачал головой.
– Это будет грязное дело, увидите.
Это было больше заявление, чем вопрос.

Алон встал и посмотрел в окно кухни. Его взгляд прошел по синей воде к месту, где когда-то стоял его киббуц, Гиносар.
- Однажды мы уже справились, - сказал он. – Справимся снова.

Он поднял Танах, полистал его и нашел обозначенное место в книге Дварим. Алон прочитал вслух: «Когда ты выйдешь на войну против врага твоего и увидишь коней и колесницы и народа более, нежели у тебя, то не бойся их; ибо с тобою Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли египетской – да не ослабеет сердце ваше, не бойтесь, не смущайтесь и не ужасайтесь их».
скоко-скоко?

Отзывы френдов

"Второй приехал! В бронзовом воротничке. В бронзовом. Так и выступал в живом журнале. Не шучу я!! В бронзовом, поймите!" (С)"Записки на манжетах", Булгаков. Лытыратурный дыбр...