Давид (david_2) wrote,
Давид
david_2

"Иероглифы"

Из сборника "А-нотер а-иври", издание 1946-го года.


"Иероглифы"

(фельетон из полицейской жизни)


Э. Розенфельд



1.


- Итак, ланс-капрал Абу-Адбей, что ты хотел?
- Аллах да продлит Вашу жизнь, господин офицер. Полицейский Эфраим жалуется – и справедливо – что он привязан к участку 24 часа и не может отлучиться ни на минуту. Потому что среди нас, господин офицер, нет никого, кто умеет читать и писать. Пришлите нам, пожалуйста, полицейского, который умеет писать, чтобы он мог заменить его.
- Хорошо, Абу-Адбей, я пришлю тебе Абу-Салаха.
- Нехорошо, - ответил ланс-капрал, - Абу-Салах нам не подойдет. Ведь Вы знаете, что мы находимся на мосту Шейх-Ахсин, и место это тяжелое, "меч одного на другого", а у этого Абу-Салаха неизвестно его происхождение, феллах он или городской. "Мандуш асаль анду аль-атиль" – говорит арабская пословица, то есть человек, чье происхождение неясно, плох изначально. Пожалуйста, не присылайте его к нам.
- Но у нас нет другого полицейского вместо него, Абу-Адбей. Я его предостерегу, что если ты будешь на него жаловаться, я пошлю его на мост Дамия, восточнее Шхема, на участок в другое тяжелое место, - сказал офицер.
- Но он не справится, не подойдет, - настаивал ланс-капрал.

Эта беседа между арабским офицером полиции и ланс-капралом Абу-Адбеем произошла в один из весенних дней, рано пришедших в долину Бейт-Шеана, в 1929 году, в полицейском участке на мосту Шейх-Ахсин, куда меня перевели из полицейского участка в Бейт-Шеане. Спустя день-другой в участок прибыл Абу-Салах.

И действительно, опасения ланс-капрала оправдались. Со дня своего появления Абу-Салах сделал участок местом сбора разных негодяев и бродяг из бедуинских племен, стоявших в округе. Тот факт, что он был единственным из арабских полицейских в участке, кто умел читать и писать, поднимал его важность в его собственных глазах. Ремесло писания было для него священнослужением. Он не писал, пока его не начинали просить и умолять. Только тогда он соглашался, после долгих приготовлений: сначала садился по-турецки (на стуле он сидеть отказывался), сворачивал бумагу и складывал ее в несколько раз, ставил палец левой руки под местом, где собирался писать, слюнил карандаш или перо ручки (после обмакивания в чернила), и с благословением "именем Аллаха милостивого и милосердного" – начинал писать. Время от времени он переставал писать и смотрел на окружающих, проверяя впечатление, произведенное на них его писанием. Святая святых это была подпись. Чтобы подписать свое имя на рапорте, он обмакивал и снова обмакивал ручку даже без надобности, а просушивание написанного стало целой церемонией: окружавшие его арабы со священным трепетом брали рапорт, махали им в воздухе и дули на него, пока чернила не высыхали. И горе тому, кто увлажнял при этом бумагу своей слюной! И неудивительно поэтому, что всё поведение Абу-Салаха и его хвастовство писанием пробуждали неудовольствие у всех полицейских в участке – и поэтому мы старались ускорить его отправку из участка.


2.


Однажды ночью нас вызвали соседские бедуины, чтобы мы помогли им: грабители напали и увели их скот. Мы отправились в погоню за грабителями и сумели поймать их и вернуть награбленное. Абу-Салах написал рапорт о произошедшем, и автор этих строк и ланс-капрал Абу-Адбей отправились в Бейт-Шеан передать рапорт и все подробности офицеру.

После выполнения поручения я зашел в маленькое кафе рядом с полицией. И тут прибежал полицейский и сообщил мне, что я должен немедленно явиться к офицеру.

Я вошел в его кабинет. Офицер держал в руке рапорт и весь трясся от гнева. Я подумал, что он сошел с ума от ярости. Рядом с ним стоял Абу-Адбей, натянутый как струна, с лицом белее мела. Офицер с трудом заикался и наконец обратился ко мне с криком: "Что это такое?!" – и показал пальцем на рапорт. "Кто писал эти иероглифы? Вы взяли эту бумагу у американцев?" (В это время в старом городе Бейт-Шеана шли археологические раскопки, от американского университета). "Послушай, Эфраим, немедленно отправляйся с Абу-Адбеем в участок на мосту Шейх-Ахсин, и пришлите Абу-Салаха и участковый журнал ко мне в Бейт-Шеан".

Мы вернулись на мост и по дороге встретили Абу-Салаха, который шел в Бейт-Шеан со всеми своими вещами и участковым журналом. Он пытался скрыть от нас свой страх и спросил, что случилось. Ему не пришло в голову, что весь переполох произошел из-за его писания. Сердце предсказывало ему недоброе, но его опасения были совсем в другой стороне, потому что он был слишком связан с окрестными женщинами и к "негладким" делам с контрабандистами тоже приложил руку. После того, как мы открыли ему правду, он немного успокоился, хотя и не поверил нам полностью.

Придя в участок, мы созвали тайное собрание местных полицейских, и единогласно решили не рассказывать про случай с Абу-Салахом. Мы опасались, что если это станет известно окрестным бедуинам, то наша честь – честь полицейских, отвечающих за безопасность – сильно пострадает.


3.


В те дни у полицейского Заля из трансиорданской полиции родился первенец. Его радости не было границ. По этому случаю наш повар поспешил объявить, что не будет варить в этот день, потому что Заль устроит "заклание". Часы идут один за другим, мы ходим по участку голодные – а в кухне нет ни куска хлеба, ни зернышка риса. Однако повар не обращает внимания на сыплющиеся со всех сторон ругательства и утешает нас, что вот уже на той стороне Иордана зарезали овцу, и уже развели огонь, и вечером мы насытимся за семерых. Абу-Адбей яростно нападает на него и кричит: "До заката еще полдня!" – но повар стоит на своем.

Голод растет с каждой минутой. Я выхожу к Халилю, соседскому бедуину, достать немного еды. Халиль угостил меня горячими питами и дал немного творога – и с этим я вернулся в участок.

Перед закатом наконец-то явился полицейский Заль в сопровождении капрала, чтобы пригласить нас на трапезу.

Приглашенные усаживаются на матрасы и плоские подушки на земле – а посередине костер. Сначала нас угощают кофе. Двое полицейских вешают фонарь люкс на один из столбов моста для освещения. В это время входят два бедуина с большим блюдом. Но сидящие не притрагиваются к нему, как принято, пока их не попросят несколько раз. Наконец ланс-капрал Абу-Адбей засучивает правый рукав, запускает пальцы в блюдо, достает пригоршню риса и горячего мяса, уминает их и бросает этот шар в рот. И мы приступаем к царскому пиру...

По окончании трапезы нас приглашают в "курительную" – а наши места вокруг блюда занимают следующие приглашенные. Мы валяемся на циновках, а виновник торжества приносит бутылки арака, стаканы и кувшины с водой. Мы как следует налегаем на выпивку, стакан за стаканом разведенного водой арака, и больше всех пьет ланс-капрал Абу-Адбей. "Вошло вино – вышла тайна" – и Абу-Адбей не удержался и рассказал пирующим, в присутствии окружавших нас бедуинов, всю историю Абу-Салаха и его иероглифов. Прошло немного времени, и история распространилась среди окрестных арабов по обе стороны Иордана и долго служила темой их бесед.


4.


После трапезы я зашел в шатер Халиля. Этот бедуин происходил из племени Аназа, живущего в Сирийской пустыне. Он сбежал оттуда из-за внутриплеменного убийства – и был принят с распростертыми объятиями, по обычаю, племенем Гузавийе в наших местах, тем более что он был храбрец. Этот Халиль имел богатое прошлое, и много убийств, грабежей и разбоя висело на нем еще с турецких времен. Сейчас он постарел, его зубы выпали, и весь он снедаем лихорадкой. Халиль жил в своем шатре. И хотя он был старым и глаза его многое видели, он отрицал всё: технику, науку и даже письмо. Когда я проезжал мимо его шатра, он остановил меня, чтобы я зашел выпить кофе – а целью его было "доказать" мне, что всё это письмо не более чем очковтирательство!

Я слез с коня и зашел в его шатер. Я был знаком с упрямством этого старика, и не пытался ему возражать. А он продолжает и доказывает, что письменности вообще не существует, и история с Абу-Салахом его не убеждает.

- Письмо это просто кнут; при турках с нами говорили корбачом (кнутом), а англичане сейчас говорят с нами письмом... Недавно я был на базаре в Бейт-Шеане. Меня встретил Фарид-эфенди Фахри Дин (член Верховного арабского комитета) и уговаривал меня купить у него газету, хотя он и знает, что я не только не умею читать, но и вообще отрицаю саму письменность. Я купил газету и попросил его прочитать мне, что там написано. И он прочитал про силу мусульман и геройство арабов, перед которыми дрожит весь мир; им стоит только поднять свой меч, и они будут владыками мира! От него я пошел к брадобрею Руджиди, и попросил, чтобы он почитал мне из газеты, с того места, где закончил Фарид. И Руджиди (выдумывая, как может) читает историю про шейха, который похитил еврейскую девушку из Тель-Авива и и сбежал с ней и так далее. Я не поленился, зашел в полицию и попросил сержанта Абдула, чтобы он тоже мне почитал. И вот какое чудо, он мне прочитал новую историю, про контрабандистов гашиша с мешками золота, которых полиция поймала возле Шхема, и разные другие полицейские подвиги.

- И вообще, - добавляет Халиль, - какая надобность в письме? Если у племени Сакр украли верблюдов, то в этом замешано племя Гузавийе; а если украли коров и овец у племени Гузавийе, то это сделали Сакры; а если ограбили прохожих и бросили их голыми – то это работа их обоих. Зачем же нужно письмо? Что ты на это скажешь?

Я промолчал. Потом я сел на коня и продолжил свой путь, а Халиль кричал мне вслед, что только Тора, Новый Завет и Коран это истинное письмо, а всё остальное это ложь. И случай с Абу-Салахом это тоже мошенничество.


5.


Абу-Салах больше не вернулся в участок после визита к офицеру. Вместо него к нам прислали арабского полицейского по имени Абу-Мухаммад - "коня и всадника": его конь по ошибке родился конем, потому что по справедливости он должен был родиться верблюдом. Ходил он медленно, как верблюд, и когда мимо него проходили привлекательнейшие лошади – на него это не действовало. А один полицейский рассказывал, что видел ночью, как он жует жвачку.

Он был из Акко, знал наизусть несколько глав из Корана, был миролюбивый, и хороший отец своим детям. Ревностный мусульманин и смельчак, не бегал за женщинами и молился пять раз в день (это он спас полицейского Мордехая Медалию в патруле между Тель-Йосефом и Бейт-Альфой).

Но и появление Абу-Мухаммада не улучшило наше положение и не подняло нашу честь в глазах окрестных арабов, после того, как стала известна история с иероглифами. Поэтому мы созвали собрание, чтобы обсудить положение. После позора, которым покрыл нас Абу-Салах, мы чувствовали, что не можем там находиться, если не сумеем поднять нашу честь в глазах жителей. На этом собрании было решено, что автор этих строк, Абу-Мухаммад и Абу-Адбей поедут завтра к шейху Мухаммаду Азунати – главе бедуинского племени – и там Абу-Мухаммад докажет при всех, что он действительно умеет читать и писать.

Приехав к шатру шейха, мы нашли там Али Абу-Шафика (ученого араба из Ливана), известного в Иорданской долине; про него говорили, что он близко общался с Пинхасом Рутенбергом и был доверенным лицом Цви Нисанова, мухтара и начальника стражи в Нахараим. В шатре мы встретили не шейха, а двух его братьев, которые приняли нас, как подобает представителям власти.

Потихоньку собралось много бедуинов, послушать беседу "великих". Экзамен начался.


6.


Абу-Мухаммад достал официальную газету и зачитал присутствующим. Бедуины посмеялись. Тогда газету взял один из братьев шейха, и тоже прочитал из нее. Пока он читал, в шатер вошел хатиб (ведущий молитву, учитель и делающий обрезание) – и началось соревнование в чтении между тремя "великими" – а судьей был Абу-Шафик.

После чтения перешли к письму. Теперь Абу-Шафик читал, а трое – брат шейха, Абу-Мухаммад и хатиб – писали. После этого судья проверил написанное и заключил – спустя два часа – что Абу-Мухаммад пишет лучше всех, и его подпись (и это главное) совсем как царская.

(Тут надо заметить, что бедуины верили Абу-Шафику больше, чем другим. Они были уверены, что когда Рутенбергу понадобятся тысячи лошадей (лошадиных сил) для его электростанции – он их, несомненно, не обидит, и купит и у них тоже, потому что Абу-Шафик его доверенное лицо).

Когда из официальной газеты зачитали бюджет верховного комиссара, ко мне подошли бедуины и спросили: если бюджет комиссара это 4000 фунтов на полгода, сколько халвы он ест? Я ответил, что сомневаюсь, что он вообще ест халву. Если так – сколько у него жен? Я объяснил им, что христианская вера запрещает многоженство, и насколько я знаю, Рутенберг тоже холостой. Бедуины поразились. Возможно ли? Человек, поворачивающий, по их мнению, Иордан на север (!), у которого вагоны золота, и не женат? Я продолжил и добавил, что и лорд Бальфур был холостой. Бедуины не поверили. Давший Палестину евреям не женат? Я добавил, что и знаменитый полковник Лоуренс тоже был холостой. Тут меня прервал один бедуин-"политик": Лоуренс, друг нашего короля Файсала, который усыпал пески пустыни золотом и вхож во дворец короля Британии – не может быть, чтобы он был холостой! Тогда я рассказал им, что британский наследник престола ("почти" равный Талалю, сыну эмира Абдаллы) тоже не женат. Бедуин, который всё время сидел с открытым ртом и не осмеливался задавать вопросы, больше не выдержал и громко воскликнул:

- Если это так, кто рожает англичан?


7.


Конец:
После экзамена мы с победой вернулись в участок – а Халиль, отрицающий письмо, ушел из шатра. С тех пор наша честь снова выросла в глазах бедуинов по обе стороны Иордана...
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 57 comments