Давид (david_2) wrote,
Давид
david_2

Categories:

«Поляк Тадеуш Дружинский» - часть II

Часть I: http://david-2.livejournal.com/324389.html



Часть вторая. Тропинка в снегу.


На следующий день после Рождества у дверей нашего дома насыпало снега, и было невозможно выйти. Все взялись за разгребание снега и прорывание тропинки со двора на улицу. Радость была большая, и громко раздавались подбадривающие крики, вместе с замечаниями о погоде типа «Я не помню, чтобы на Рождество высыпало снега на такую высоту, как в этом году!» А среди шума голосов слышались удары лопаты, прорывающей снег, как барабан, подстегивающий работников.

И вот мы дошли до двери Тадеуша Дружинского, и из чувства благодарности и глубокого признания за его вчерашнюю щедрость мы, дети, решили, что проложим тропинку к его дверям, и, может, нам повезет, и он снова даст нам своих чудесных конфет, вкус которых мы не забыли. В другое время, весной, летом или осенью, мы бы, конечно, облизывались, вспоминая такие яства, но не в этот морозный день, когда любое высовывание языка и увлажнение губ могут заморозить слюну и растрескать губы. Поэтому мы удовлетворились движением кадыка, изображая проглатывание, и воображением, что сладкий вкус проникает в наши животы.

Мы продолжали работу и воображаемое глотание, как вдруг открылась дверь господина Тадеуша Дружинского, и он встал перед нами на пороге квартиры, одетый в куртку из овечьей шкуры, в меховой шапке на голове, в черных кожаных перчатках и с лопатой в руке. Пока он смотрел на нас голубыми глазами, работа постепенно прекратилась, и скрежет лопат смолк. Все молча стояли и смотрели на чужого человека, чья одежда так отличалась от нашей. Молчание продолжалось всего несколько секунд, и вдруг раздался голос господина Тадеуша Дружинского: «Доброе утро всем, особенно вашим чудесным детям, которые пришли поздравить меня с Рождеством. Я очень ценю то, что вы сделали, ведь вы учите ваших детей хорошим манерам, как подобает культурным людям, и я рад находиться среди вас. Меня зовут Тадеуш Дружинский, и я занимаюсь финансами». Мы, дети, пораженно уставились на него, и тогда он посмотрел нас нас и добавил: «После работы приходите ко мне за сладостями».

И, как будто перед оркестром взмахнули дирижерской палочкой, работа сразу возобновилась с большим усердием, и скрежет стали смешался с голосами людей, которые подходили по одному к господину Тадеушу Дружинскому и представлялись: «Господин Дружинский, меня зовут так-то и так-то, и я занимаюсь торговлей», а господин Дружинский отвечал с легким поклоном: «Очень приятно, господин».

Так до полудня закончилось прокладывание тропинок в снегу, которые вели к дверям всех жителей двора, в том числе к квартире господина Тадеуша Дружинского, конфискованной у моих родителей.

Вечером состоялось специальное собрание жителей двора вокруг терракоты (отопительной плиты из особой керамики), и беседа, разумеется, шла о Тадеуше. После долгих и извилистых обсуждений присутствующие пришли к выводу, что господин Тадеуш Дружинский ищет путь к евреям, так как он опытный финансист, чья экономическая деятельность была нарушена нацистской властью в Польше. Его цель соединиться с евреями, и получить выгоду от их спрятанных капиталов, до которых не смогли добраться даже румынские власти. Таким образом, он решил жить среди нас в надежде на выгодные предприятия.

Версия «шпиона среди нас» исчезла, как будто ее и не было, и все вдруг заговорили о нем хорошо, о его одежде, о его манерах, о богатстве его языка, и много других комплиментов. В результате было решено пригласить его с визитом домой, не только для того, чтобы оценить его, но и чтобы приблизить его еще больше, в надежде на то, что это поможет мирным отношениям или даже дружбе. И кого выбрали первым для этого задания – этой миссии, если не моего отца, Михаэля Минца, у кого румынские власти конфисковали квартиру, в которой была дверь, позволявшая прямой проход из квартиры господина Тадеуша Дружинского в нашу квартиру.

Мой отец сразу понял важность возложенной на него миссии, и прямо на месте, в присутствии соседей, составил официальное приглашение, которое было передано мне, чтобы я лично доставил его господину Тадеушу Дружинскому, и немедленно. Я очень обрадовался заданию, и меня вовсе не смутил сильный мороз, стоявший в тот вечер. Я надел сапоги и пальто, обмотал шею шарфом, надел кожаную шапку с ушами и направился в квартиру господина Дружинского. Я проигнорировал существование внутренней двери в квартире, ведь ходить через нее невежливо. Я пошел к двери его квартиры, выходящей во двор. Я слегка постучал в дверь, и она быстро открылась. Я протянул ему письмо и очень вежливо сказал: «Добрый вечер, господин, вот Вам письмо от моего отца, господин».

Я старался смотреть ему прямо в глаза, как меня учила моя мать: «Никогда не опускай глаза. Тебе некого и нечего стыдиться. Смотри людям прямо в глаза, как подобает честным людям!»

После того, как он немного на меня поглядел, он ответил: «Входи, пожалуйста, мой мальчик, я хочу сразу ответить на письмо, которое ты принес. Как тебя зовут?»

- Мартин, - сказал я, - Мартин Минц.

Его пронзительные глаза снова впились в меня, и я очень хотел, чтобы он начал писать письмо, и тогда я смогу освободиться от исходящей от них ледяной голубизны, но он не прекращал свои вопросы:

- Сколько тебе лет, Мартин Минц?
- Девять, - ответил я.

Тогда его взгляд немного смягчился, и он заговорил со мной, как с равным: «Ты знаешь, Мартин, у меня тоже есть сын твоего возраста, его зовут Стефан».

Я не знал, что отвечать на такую фразу, и ответил ему пронзительным взглядом, с закрытым ртом.

Он посмотрел на меня еще минуту и сказал: «Сними пальто, чтобы ты не простудился, когда выйдешь. Угощайся, пожалуйста, печеньем на столе. Может быть, ты хочешь стакан чаю?»

Я очень хотел согласиться на его предложение, но как воспитанный ребенок, первый раз попавший в чужой дом, я сказал: «Нет, спасибо, не стоит утруждаться, я сейчас выпил дома». И мои уши покраснели, как каждый раз, когда я говорил неправду.

Тогда Тадеуш Дружинский повернулся, пошел к ящику в письменном столе, украшенном резными цветами и листьями, который стоял в гостиной наискосок, достал авторучку с золотым пером, вынул из ящика бумагу, и с большой важностью начал писать.

Пока он был занят писанием, я, с молчаливым вздохом облегчения, начал осматриваться. Тадеуш слегка опирался на стол, залитый светом электрической настольной лампы в виде керосиновой, и, прежде чем я успел отвести взгляд от его огромной тени на стене справа от него, он поднял глаза, протянул руку к пресс-папье, подвигал его из стороны в сторону быстрым промакивающим движением, и, глядя на меня своими пронизывающими мысли и наводящими смущение глазами, достал длинный белый конверт, сложил свое письмо в три равные части, вложил его в конверт так, чтобы он полностью заполнился, но не заклеил его, к моему большому удивлению, и тогда протянул конверт мне.

- Мартин Минц, - сказал он, - я благодарю тебя за ожидание моего ответа. Пожалуйста, передай своему отцу мою благодарность, и спокойной ночи.

Когда я пошел к выходу, господин Дружинский добавил: «Было очень приятно беседовать с тобой, Мартин Минц. Я приглашаю тебя иногда заходить ко мне, я могу помогать тебе готовить уроки. У меня есть время, и мои знания в математике, истории, географии и грамматике могут помочь тебе в приготовлении домашних заданий».

Я никогда не слышал таких уважительных слов благодарности, обращенных ко мне. Меня охватило сильное волнение, тем более что он пригласил меня посещать его – просто не верится! И даже пообещал помогать мне в учебе! Меня наполнило чувство большой важности и огромной гордости, и в качестве ответа я смог пробормотать: «Я Вам очень благодарен, господин! Я не хочу Вас утруждать. Я буду рад, если Вы меня пригласите, когда освободитесь, пребывать в Вашем присутствии».

Он сразу же ответил: «Завтра я буду свободен с шести тридцати до семи тридцати вечера. Приходи со своими уроками, и я посмотрю, что учат у вас здесь, в Румынии».

- Спасибо, господин, - ответил я, - я приду и не опоздаю!

Выйдя, я тихо закрыл дверь, и сразу же бросился радостно бежать, а мое сердце сильно стучало от охватившего меня волнения. С горящими щеками и сверкающими глазами я протянул отцу письмо господина Дружинского.

Моя любящая мать поняла, что я очень взволнован, и спросила: «Мартин, что случилось? Чем ты так взволнован?»

Переведя дух, я ответил: «Господин Дружинский пригласил меня к себе завтра в шесть тридцать вечера с моими уроками. Он интересуется, что у нас учат, и хочет мне помочь».

Все присутствовавшие уставились на меня, в том числе мой отец. Письмо было отложено в сторону, и его место заняло личное приглашение, полученное мной от господина Дружинского. После того, как меня перекрестно допросили о подробностях моей беседы с господином Дружинским, начались предположения, догадки и оценки причины для полученного приглашения:

Дружинский скучает по своему ребенку, и Мартин, несомненно, напоминает ему его сына, своего ровесника.
Дружинский чудесный человек, прекрасный семьянин, ведь католики женятся на всю жизнь, и ему не хватает его семьи.

В конце концов мне сказали: «Ты счастливчик, Мартин, раз господин Дружинский приближает тебя к себе! Несомненно, ты многому у него научишься. Он человек большого мира, и научит тебя вещам, которым ты бы не научился ни у кого в эти скверные дни».


Только по окончании потока предположений, и глядя на меня с завистью, уважением и удивлением, соседи обратились к моему отцу и попросили открыть письмо. Он достал из конверта лист белой, качественной бумаги, редкой в то время, и начал читать вслух, с большой важностью:

«Дорогой господин Минц,

Я рад ответить согласием на Ваше приглашение на обед в ближайшее воскресенье. Я буду рад познакомиться с Вашей семьей и другими людьми, которые будут с нами за Вашим столом.

С уважением и большим удовольствием,
Тадеуш Дружинский».

Сюрприз уже не был большим, потому что все уже были готовы к вежливым словам нашего замечательного соседа. Дискуссия шла на этот раз о выборе приглашенных на этот обед, а я уже был в этот момент с головой погружен в приготовление своего ранца, где были мои тетради и уроки, к желанной встрече. Моя мать подключилась к «академическому» заданию с чувством важности и с заботой о своем сыне, видя, какое меня охватило волнение, и сразу же начала помогать мне советами «делай» и «не делай»: «Почему поля в этой тетради заложены? Я не вмешиваюсь в твои дела, но я же учила тебя поддерживать чистоту и порядок. Как ты покажешь ему свои книги и тетради? Я должна их немедленно прогладить».

Это был самый подходящий момент для использования своего надежного оружия времен моего детства. «Мама», говорил я ей в такие сложные моменты, наклоняясь к ней, целуя ее в щеку и широко улыбаясь. «Мамочка, я тебя так люблю, но я всего только ребенок».

- Подлиза, - отвечала моя мать своим особенным голосом, польщенным излитой на нее любовью, но в уголках рта еще были остатки недовольства. - Маленький подлиза, где ты научился превращать стрелы критики в стрелы Купидона?


Продолжение следует.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment