Давид (david_2) wrote,
Давид
david_2

Categories:

"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - II


Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста.


Содержание:

I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2).
II. Поэт-провидец и народ-мессия.
III. Вождь-политик, создатель нации.
IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье.
V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя.

Предыдущая часть.


Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме
в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей


Яаков Шавит.




II. Поэт-провидец и народ-мессия.

В рабочем движении Эрец-Исраэль изящной литературе иногда придавался статус «мобилизованной литературы». Литература воспринималась как обязанная выражать общественно-национальные ценности и «отражать» проблемы поколения и общества. Но только в ревизионизме поэту был дан выраженный статус пророка и провидца. Как в модели польской литературы, так и здесь поэт тоже воспринимался как провидец, ролью и предназначением которого является представление идеала освобождения как реального и выполнимого. Более того: согласно этой концепции, национальное движение не является «полным» и не может действовать как таковое, без того, чтобы в нем был поэт-провидец. Переход Ури Цви Гринберга из прессы рабочего движения Эрец-Исраэль в ревизионистскую прессу в конце двадцатых годов предоставил ревизионистскому радикализму своего «провидца», который во многом был его провозвестником и создателем. Не только идеологическое отдаление от рабочего движения Эрец-Исраэль привело Ури Цви Гринберга в ревизионистский лагерь, но и тот факт – по моему мнению – что реалистичная политическая культура рабочего движения не могла принять и усвоить модель поэта-провидца, открыто предъявляющего претензии на этот титул. В рядах ревизионизма Ури Цви Гринберг не стал уникальным явлением, незнакомым, неожиданным и даже громким. Наоборот, он стал и воспринимался в различных кругах движения таким же по образу и характеру, как польские поэты аналогичного статуса. Ревизионистская полуинтеллигенция так или иначе была знакома с произведениями трех поэтов «провидцев» (вещц – Wieszcz): Адама Мицкевича (A. Mickiewicz, 1798-1855), Юлиуша Словацкого (J. Słowacki, 1809-1849) и Зигмунда Красинского (Z. Krasiński, 1812-1859).18 В произведениях этих поэтов польская нация описывалась как нация без территории, изгнанная из своей страны, несущая крест своей судьбы, стоящая в центре мира, жаждущая мистической связи со своей землей, а также: нация, которая воскреснет из мировой катастрофы, обладающая сознанием «народа мессии», живущего в тоске по своему славному прошлому.19 Несомненно, можно найти ту же глубокую историческую модель и те же мотивы в национально-мессианской поэзии Ури Цви Гринберга, со всей ее уникальностью и особой мощью; но здесь нас интересует, как уже сказано, не определение мотивов и литературных моделей в самих произведениях, а заявленная идеология.

В декабре 1885 Шауль Пинхас Рабинович (Шефер) обратился с призывом к И. Л. Гордону, в котором он потребовал от поэта идти по следам Адама Мицкевича, писать о трагедии еврейского народа и укреплять его дух.20 В таком же тоне Ури Цви Гринберг рассказывает о своей беседе однажды ночью в Варшаве с Жаботинским. Тот сказал ему, что «так как у нас нет империи, я не прошу поэта из литературы империи; а, например, скажем, как в литературе нации, у которой было движение национального освобождения и мессианские чаяния; скажем, как Мицкевича».21

И действительно, принятие Ури Цви Гринберга в качестве поэта-провидца в ряды ревизионистского лагеря произошло только во второй половине тридцатых годов, и это тоже в основном в тех кругах ревизионистского движения, мировоззрение которых было национально-радикальным. В положении экзистенциальной неуверенности и глубокой пропасти между национальным брожением и национальными чаяниями и их реальным воплощением в жизнь в Эрец-Исраэль, как бы сложилось великое и напряженное ожидание поэзии прорицания и публицистики прорицания. Поэтому процесс принятия Ури Цви Гринберга как «провидца», в разных кругах, был быстрым, и уже в 1931 ревизионистская газета «А-ам» присвоила Гринбергу этот статус поэта-пророка,22 а в течение тридцатых годов сам поэт и его последователи-поклонники начали полностью разделять это чувство и веру. Ури Цви Гринберг, как известно, рассматривал сионизм как стихийное народное движение, выражающее не только абстрактные чаяния, но конкретную объективную нужду, которую следует направлять в русло освободительной исторической динамики; такое направление будет вестись поэтом-провидцем, политическим вождем и духовно-политической элитой. Поэзии прорицания предназначалась – согласно его мировоззрению – центральная роль в оформлении этой стихии, так как она была наиболее глубоким выражением коллективной души и «заглядывателем вдаль» самым незамутненным взором. Ролью поэзии было, таким образом, «пробудить голод к духовной пище в массах и кормить их из этих сосудов. До религиозности должно дойти отношение».23 Ключ к полному избавлению народа Израиля – стих!24

Мицкевич и Словацкий были поэтами, с которыми Гринберг сравнивал себя и своё предназначение как поэта-провидца, и с ними его сравнивали поклонники. Один из первых апостолов Гринберга Йегошуа Гешель Евин писал в 1932: «Ури Цви Гринберг это поэт царства Израиля, существуюшего на своей земле, точно так же, как Словацкий был поэтом на своей земле, несмотря на то, что над Польшей властвовал русский царь».25 Позднее он сравнивал его с Мицкевичем; если в поэзии Хибат Цион идея национального освобождения была только мотивом, писал он, то в поэзии Гринберга, как в поэзии Мицкевича, идея национального освобождения стала «законом»; то есть тотальным содержанием поэтического предназначения.26

И сам Гринберг тоже, как уже сказано, видел в трех польских «провидцах» - и главным образом в Мицкевиче – источник для вдохновения и подобия, потому что их поэзия прорицания говорила о национальном избавлении в космических понятиях. Позднее его поклонникам было удобно говорить о нем как об уникальном в своем роде «пророке»; в тридцатые годы не видели никакого принижения и умаления ценности и особенности в его описании как поэта-провидца по романтически-польской модели.26а


Продолжение




Примечания.


18. Walicki развернуто говорит о существенных отличиях в подходе между великими польскими поэтами, отличиях, которые не всегда замечались теми, кто превратил их в образец для подражания. Мицкевич, например, видел в Словацком поэта, не имеющего религиозного духа. См. также Вайнтрауб, стр. 38.

19. Много написано о влиянии экспрессионистской поэзии на Ури Цви Гринберга, но до сих пор нет исчерпывающего исследования о мотивах, общих для него и для польской романтично-национально-мессианской поэзии, о близости к которой он открыто заявлял, и которые обнаружатся и при поверхностном чтении. См., например, Шалом Ленденбаум, «Поэзия Ури Цви Гринберга на идиш и отношение критики к ней и к нему», И. Фридландер (редактор), «Ури Цви Гринберг – сборник статей о его творчестве», Тель-Авив 1975, стр. 242-280; Давид Вайнфельд, «Ури Цви Гринберг и футуризм», «Симан криа», 16-17, апрель 1983, стр. 344-358, отмечающий в основном его связь с польской поэзией после первой мировой войны. В 1833 Мицкевич писал, что Польше нужен «национальный мессия», и после 1929 Гринберг пошел по его следам.

20. Цитируется у Шломо Браймана (редактор), «Письма М. Л. Лилиенблюма И. Л. Гордону», Иерусалим 1968, стр. 45, примечание 204. О статусе Мицкевича в польской культуре см. O. Halecki, A History of Poland, London 1961, pp. 242-259 (глава “Romantic Poland: Her Poets”). О характере польской особой национально-романтичной поэзии см. также у Victor Erlich, The Double Image: Concepts of the Poet in Slavic Literature, Baltimore 1964. В годы республики возвеличивание Мицкевича и благоговение перед его поэзией было очень распространено в новой польской поэзии (как в поэме Антони Слонимского (Antoni Słonimski) “Mickiewicz”). См. также M. M. Gardner, Adam Mickiewicz, The National Poet of Poland, New-York 1911.

21. «А-машкиф», 20 Таммуза 1945 (по случаю пятилетней годовщины смерти Жаботинского).

22. 25.5.1931, после избрания Ури Цви Гринберга вторым кандидатом в списке кандидатов Союза сионистов-ревизионистов на 17-ый сионистский конгресс. О его статусе как функционера-оратора и как поэта-пророка я говорю подробнее в статье «Пока не придет верный пророк – образ и статус Ури Цви Гринберга как поэта-эсхатолога».

23. «Отражение великого собрания», «Кунтрес» 246, 22 Тевета 1926; «Садан», брошюра 5, Хешван 1927.

24. Стихотворение «Прежде всего» (Львов, Тишрей 1933), «А-Ярден», 24 Швата, 1937.

25. Й. Г. Евин, «К гражданам будущего государства», «Хазит а-ам», 14.10.1932.

26. Й. Г. Евин, «Ури Цви Гринберг – поэт-законодатель», издательство Садан, 1938, стр. 28. «Кто родился в Польше и читал национальную польскую литературу, тот не может освободиться от сильного впечатления, которое произвели на него «Дзяды», при том, насколько далек еврей от польского духа! И кто как не Мицкевич поднял Польшу из развалин?!», так писал Яаков Горовиц в статье под названием «Перед дневным освобождением», Садан, Тевет-Шват, 1925.

Из польской поэзии Ури Цви Гринберг хочет научить ивритскую поэзию, как следует ненавидеть врага. Как польская поэзия пропитана ненавистью к русскому врагу, так должна революционная ивритская поэзия быть пропитана непримиримой ненавистью к своим врагам. См. его статью «Или банкротство – или Бар-Гиора!» в сборнике «На страже Иерусалима – литературный сборник», Иерусалим-Тель-Авив 1938. Эти слова напоминают теоретическую оценку Жаботинского в его статье об украинском националистическом поэте Шевченко, что националистическая поэзия по своей природе отличается глубокой ксенофобией. О Мицкевиче на иврите см. Y. A. Klausner, “Adam Mickiewicz in the Hebrew Literature of the Nineteenth Century”, Proceeding of the 5th Congress of the International Comparative Literature Association, Belgrad 1969, pp. 671-674. О Бялике и Мицкевиче см. статью Меира Босака «Убрать струны скрипки?», Маарив, 16.12.83. Член БЕЙТАРа поэт Шломо Скульский перевел на иврит «Редут Ордона» и «Оду к молодости». Переводчик предварил перевод «Гражина – литовская повесть» и других произведений (Тель-Авив 1958) предисловием, в котором написал о глубокой культурной связи еврейского народа с Польшей, связи, которая не должна исчезнуть из-за изменений места и времени и уничтожения совместной жизни на одной земле (ibid., стр. 15). Глубокие душевные связи, писал он, продолжаются и после уничтожения еврейского народа в Польше. “Anhelli” Словацкого была переведена на иврит в 1929, а “Irydion” Красинского был переведен на иврит в 1920. У Ури Цви Гринберга Польша описывается как «земля Мицкевича», из которой он хочет перенести «иерусалимское Вильно» в Ханаан («Великий ужас и луна», 1923, стр. 63). Первая биграфия Мицкевича на иврите была написана Реувеном Ашером Бродесом и вышла в Польше в 1890: «Адам Мицкевич, история его жизни, его ценность среди поэтов и его отношение к народу сынов Израиля в его книгах и действиях», Краков 1890. Биография Мицкевича Мечислава Яструна (Mieczysław Jastrun, „Mickiewicz”) вышла в переводе М. Халамиша (предисловие и пояснения А. Охмани) в издательстве Сифрият а-поалим, Мерхавия, 1956. Автор предисловия подчеркнул универсальный аспект в творчестве Мицкевича, и видел в этом аспекте причину влияния и проекции произведений польского поэта на многих молодых евреев, для которых это было «не только великой поэзией, но и частью их биографии. В юности они много изучали в школах местечек польского рассеяния стихи Мицкевича... Великая поэзия Мицкевича быстро прорвала черту оседлости... И раскрылась в своей обжигающей истинности... Еще прежде чем они узнали другую настоящую Польшу, Польшу борющихся рабочих и прогрессивной интеллигенции, она была для них землей грядущей Польши» (речь идет о поэзии Мицкевича – Я. Ш.), ibid., стр. 5-10. Сборник статей Иегуды Варшавяка «На берегах Вислы» (эссе, статьи, мемуары), выпуск 1, издательство «Макор», Варшава 1929 – Jehuda Warsawiak, Meal Gdoth Hawisla (1929) вышел при поддержке отдела культуры польского МИДа, в сборнике – статьи о Словацком, Красинском, Реймонте и т.д.

26а. Когда Исраэль Эльдад (Шайб) полемизировал с Менахемом Бегином по вопросу, кто заслуживает титула «отец восстания» (против британцев), он заявлял, что когда Бегин подчеркивает и выделяет отцовство Зеэва Жаботинского по отношению к идее восстания, он игнорирует более значительные права Авраама Штерна и Ури Цви Гринберга, сыгравшего роль пророка; не пророка, который только взирает вдаль, а пророка, который также предлагает практическую программу действий в ее правильном историческом контексте. И Эльдад пишет: «Ведь ты (Менахем Бегин) любишь проводить исторические аналогии, и ты тоже воспитанник польского освободительного движения, и ты знаешь, какое место отведено у них, например, Мицкевичу?», И. Шайб, «Менахем Бегин, взойди к могиле Яира!», «Сулам», выпуск 10, 1950, Шват, стр. 9.

Так прямо было написано в «Послании» ЭЦЕЛя от 1944 (по аналогии, которую могли понять только знакомые с польской историей), что «не польские позитивисты, а носители революционно-военной романтики «Польской боевой организации» ... привели к победе Польши» (стр. 7). Имеется в виду Polska Organizacja Woiskowa (P.O.W.) 1914-1918.

Аналогично пишет газета ЛЕХИ «А-хазит» (номер 4, Тишрей 1943, «Писания» А, 195) о польском народе, который начал «отвергать метод активной войны. Он подпал под влияние учения позитивизма – «созидания и строительства» в польском варианте – который пропагандировал создание материальных ценностей и требовал улучшений в рамках царской империи. Пока не встал Пилсудский и не возобновил подполье, и не потребовал воссоздания свободной Польши путем борьбы с мощью держав».



Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 10 comments