Давид (david_2) wrote,
Давид
david_2

Categories:

"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - I, часть 1


Идя навстречу пожеланиям трудящихся, выкладываю снова, на этот раз по частям.

Данная статья - перевод главы из книги Яакова Шавита "Мифологии правой", издательство Бейт-Берл и института Моше Шарета, 1986. В главе несколько раз встречаются мелкие текстуальные нестыковки, не влияющие на изложение в целом, и так как я выступал в роли переводчика, а не редактора, я их оставил, исправив только большое число опечаток в именах, польских терминах и датах.

Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста. Я советую примечания не пропускать, в этой статье они часто интересны не менее основного текста.


Содержание:

I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2).
II. Поэт-провидец и народ-мессия.
III. Вождь-политик, создатель нации.
IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье.
V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя.


Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме
в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей
*


Яаков Шавит.



«Полин, дейн нахт ун майне хабен зих цунойфбахафтен».
Аарон Цейтлин, «Эстерка», Варшава 1932.1

«Польша возродилась, и ее белый орел кричит от берега Балтийского моря до Черного моря».
Ури Цви Гринберг, Варшава-Тель-Авив, 1932-1933.




I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (часть 1).

2-го сентября, через день после нацистского вторжения на землю Польши, которое началось в ночь между 31-го августа и 1-го сентября 1939, Зеэв Жаботинский, вождь ревизионистского движения, поспешил отправить из своего местонахождения во Франции телеграмму президенту Польши Игнацию Мосцицкому (Ignacy Mościcki). В этой телеграмме, трагическом документе о конце иллюзии и начале темной ночи, Жаботинский поспешил выразить поддержку президенту польской республики в том, что его армия – в силу которой Жаботинский оптимистично верил – стоит против агрессора. Несколько дней назад Жаботинский не верил, что может начаться большая война; а сейчас, когда она началась, неверно оценил соотношение сил.

Он написал так:
«In name of a Movement which years ago was among the first to realize Poland`s mission as one of the world`s greatest powers and conceived the Providential Connection between the renaissance of Jewish Palestine state and triumph of Poland, I humbly call God`s blessing upon your country [...]».2

Эти патетические слова о «связи судеб» между победой Польши и национальным возрождением еврейской Эрец-Исраэль, и о том, что ревизионизм был одним из первых, кто признал международную миссию Польши, не были словесной данью или словами поддержки, сказанными в момент кризиса. Они были выражением твердой веры Жаботинского в статус Польши, которую он назвал однажды «одним из величайших народов Европы». Они выражали также ожидания ревизионистского движения от Польши, главным образом после прихода к власти маршала Юзефа Пилсудского в мае 1926.

Эти слова отражали не только личную позицию, но и отношение всего ревизионистского движения к Польше. Это отношение тоже не было только результатом объективных факторов и политического расчета, проистекающего из ожидания сотрудничества в государственной и политической области; его источником была глубокая и аутентичная солидарность с Польшей и ее историей, с ее разочарованиями и чаяниями. Польша была местом расцвета и оформления ревизионизма между двумя мировыми войнами, местом, где оформилась его политическая культура и где шла его основная борьба за контроль и гегемонию в сионистском движении.3 Польша тридцатых годов парадоксальным образом стала исторической ареной, на которой произойдет величайшая катастрофа еврейского народа, и в то же время: единственная великая политическая надежда на избавление.

При виде польских солдат в Эрец-Исраэль Абу Ахимеира, радикального национального идеолога, посетили размышления о сходстве между сионизмом и польским национализмом, и он пришел к выводу, что провал сионизма произошел от того, что он не скопировал достаточно черт с Польши и не был достаточно «польским» (!):

«Поколение автора этих строк было воспитано в лоне русской или ашкеназской культуры [под ашкеназской имеется в виду немецкая культура. Д. Г.], к сожалению. Сходным между русской культурой и ашкеназской культурой является то, что они обе произведения народа, который не волновался за национальное существование. Русская культура это филантропическая культура по сути и в конечном счете. Ашкеназская это культура индивида с его волнениями и радостями. Будучи сытыми народами в национальном смысле, перед создателями русской и ашкеназской культуры не стоял вопрос существования и сохранения нации. И если мы впитали русские космополитические идеи и ашкеназский эгоизм, то они стали для нас отравой. Жаль, очень жаль, что наше поколение мало впитало польскую культуру девятнадцатого века. Это культура не человечества, не человека, а культура нации. Гете, Достоевский и Толстой отравили нас – сынов народа, сражающегося за национальное существование, а лекарством для наших костей могли стать великие писатели и поэты польской литературы».4

Следует помнить, что когда Зеэв Жаботинский, Союз сионистов-ревизионистов и БЕЙТАР появились на арене сионизма, они сразу же были определены своими соперниками как движение, до мозга костей пропитанное рыцарским, романтическим польским духом. Ревизионизм неоднократно описывался как «романтическое польское» движение по своему характеру, взявшее из польской политической культуры образцы идеологии, этоса, правил поведения и репертуар образов и риторических высокопарностей. Не только идеология – ревизионистский уклад жизни и ревизионистский дух, и даже «ревизионистская ментальность» - все они описывались как «романтические польские» до мозга костей. Ревизионизм иногда описывался как пробившийся из польского средневековья или из польской героической литературы, которая говорит о героической Польше древности.

В этой главе я не собираюсь проверять схожесть моделей политического поведения в сионизме вообще и в ревизионизме в частности с его возможными образцами в польской политике, политической культуре и литературе. Такая проверка мне и не по силам, из-за знакомства только по вторичным источникам с соответствующими аспектами в польской культуре. Поэтому я собираюсь сосредоточиться на заявленной связи, то есть: я собираюсь рассмотреть публичные и однозначные высказывания в ревизионистском лагере о существовании глубокой связи между сионизмом и Польшей, а также о необходимости одалживания национальных и культурных моделей из польского наследия. Здесь также будут рассмотрены несколько заявленных попыток подражания и копирования таких образцов. Воплотились ли заявления в жизнь, либо они отражают культурную и политическую реальность, это другой вопрос. Моим интересом здесь является заявленное сознание, и только оно.5

* * *


Продолжение



Примечания.


* Расширенный вариант статьи, вышедшей в «А-ционут» - сборнике по истории сионистского движения и еврейского ишува в Эрец-Исраэль, 1985, и в английском переводе в Studies in Zionism, October, 1985. Я благодарю проф. Моше Мишкинского и доктора Шломо Нецера, соизволивших прочитать первый вариант этой статьи. Их замечания помогли мне хоть немного сориентироваться в чаще современной польской истории. Проф. Хоне Шмерук, проф. Итамар Эвен-Зоар и доктор Исраэль Барталь прочли более поздний вариант, и их замечания были мне большим подспорьем. Особо я благодарю госпожу Элишеву Вайс, которая переводила для меня из ревизионистской прессы на польском языке.

Во время выхода книги в печати появилась биография, написанная Адой Амихаль-Евин о Штерне: «В пурпуре: жизнь Яира – Авраама Штерна», Тель-Авив, 1986. Автор основывалась на дополнительном материале из архива, спрятанного в бидоне, и на устных свидетельствах, добавляющих детали о деятельности ЭЦЕЛя и Штерна в Польше с 1937, и проливающих дополнительный и важный свет на развитие отношений между Штерном и Разиэлем. С другой стороны, автор не относится критически ко многим свидетельствам, и усваивает многие из обсуждаемых здесь «мифологий».

1. «Польша, твоя и моя ночь слились вместе». Строки из встречи между Мицкевичем и И. Л. Перецем в мистерии Аарона Цейтлина. См. статью Хоне Шмерука «Контакты между польской и идишской литературой», «Идишская литература в Польше», Иерусалим 1981, стр. 275-287. Отрывок – на стр. 270-271.

. Отрывок из Ури Цви Гринберга из «Книги обличения и веры», 1937, стр. 101 (стихотворение было написано, по свидетельству поэта, «с конца Севана 1933 до конца Менахем-ав 1933, Варшава-Тель-Авив»).

2. Институт Жаботинского (в дальнейшем И.Ж.), 2/29/2/1алеф. Давид Нив упоминает эту телеграмму в третьей части своей книги «Битвы Национальной военной организации», Тель-Авив 1967, стр. 13, но он приводит из нее только одну случайную строчку и не передает содержание всей телеграммы, телеграмма полностью не упоминается у биографа Жаботинского – Йосефа Б. Шехтмана. В «А-машкиф» от 13.9.1939 Ури Цви Гринберг, только что прибывший в Эрец-Исраэль после того, как бежал из Варшавы через румынскую границу, писал, что народ Израиля подобен польскому народу тем, что как и он, нес «с собой и в своей крови государственный суверенитет» и в дни своего изгнания.

Эта вера в польскую военную мощь видна в письме Бегина из Вильно Юничману в Тель-Авиве от 4.2.1940, в котором он писал, что бежал на восток потому, что «тогда мы верили в долголетие Польши». Никто не ожидал, писал он в другом письме от 8 января, что Польша «рухнет так скоро» (И.Ж. 106-пей). Бегин свидетельствует (в 1964), что в первые дни бомбежек Варшавы руководители БЕЙТАРа – и он в их числе – полагали, «из того, что мы видели своими глазами, что есть большая сила, и она выстоит против агрессора». Под «что мы видели своими глазами» имеются в виду, разумеется, передвижения польской армии в Варшаве и возможно также заявления ее вождей и военачальников. Й. Ахимеир (редактор), «Черный принц – Йосеф Кацнельсон и национальное движение в тридцатые годы», Тель-Авив, 1983, стр.33.

В упомянутых словах Жаботинского о «связи судеб» между Польшей и народом Израиля, несомненно, есть эхо аналогичных выражений в польской политической литературе, и главным образом в Simbolo politico Polacco – политической программе польского легиона, созданного в Италии 29 марта 1848. Параграф 10 определял: «Израилю, старшему брату, честь, братство, помощь на его пути к вечному и земному счастью, равные права во всем». После прочтения лекции в 1933 на польском радио об «Установлении версальского договора», так рассказывает его секретарь А. Рамба, Жаботинский написал в книге почетных гостей изречение Мицкевича «За нашу и вашу свободу» [Авторство изречения обычно приписывается Иоахиму Лелевелю, учителю Мицкевича. Д. Г.], А. Рамба, «Жаботинский для мира и своего народа», Иерусалим, 1950, стр. 37.

3. В тридцатые годы в Польше сионизм стал «массовым движением», а сионистская политика «политикой масс», на эту тему см. мои статьи «Евреи улицы» и «Волшебство толпы» - примечание о еврейском ишуве «Эрец-Исраэль и Польша как сообщающаяся политическая система» («Медина, мемшаль ве-яхасим бейнлеумиим», 25, весна 1986, стр. 148-160).

4. Аба Ахимеир, «Поляки в Палестине», «А-машкиф» 24.1.1941. В том же духе, с другой точки, писал Яаков Горовиц в 1925: «(...) как далек еврей от польского духа», «Перед дневным освобождением», «Садна дэ-араа», Адар 1932, стр. 26. См. также статью Ахимеира «Звирко» («Хазит а-ам» 14.10.1932) о гибели летчика Звирко (Żwirko), польского национального героя, в которой Ахимеир видел символ национальной жертвенности, которой следует учиться и которая приведет к героической национальной легенде, какие требуются сионизму.

5. В мои намерения здесь не входит дискуссия о фактическом аналогичном положении, которое иногда находят между развитием независимой Польши и развитием «национального дома», как например проблема «окончательных» границ, отношение к этно-национальным меньшинствам, вопрос национальной интеграции, напряжение между «реализмом» и «идеализмом» и т.д. Также я здесь не имею в виду осознание аналогичного положения в мета-историческом аспекте, которое находит разветвленные связи судьбы и глубинные формы подобия и судьбы между историей Польши и ее судьбой и еврейской историей и ее судьбой. Вопросом из совершенно иной области является то, насколько повлияли на официальные ревизионистские общественно-экономические воззрения польский этатизм и польская попытка, начиная с 1924, задействовать государство для балансирования системы заработной платы. Возможно, перед нами парадокс, заключающийся в том, что экономическая доктрина, вытеснявшая евреев, вдохновила экономическую доктрину, которая должна была обеспечить развитие еврейского демографического большинства в Эрец-Исраэль, главным образом путем укрепления силы и ценности нового городского среднего класса.



Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 44 comments

Recent Posts from This Journal