Давид (david_2) wrote,
Давид
david_2

Categories:

"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - часть 2



III. Вождь-политик, создатель нации.

Фигурой, дополняющей поэта-провидца, а в ревизионистском случае и более важной фигурой, была фигура государственного деятеля, строителя нации либо отца нации. Интересно, что ревизионизм нашел свою модель государственного деятеля не в образе национального вождя-революционера, а в образе национального вождя-консерватора, которого он представлял как желающего построить организованную интегративную нацию, после поколений, в течение которых она существовала без государственного суверенитета и даже без определенной территории, во внутреннем беспорядке. Образец такого государственного деятеля тоже был найден в близкой польской истории, а не в другом месте. Это был образ маршала Юзефа Пилсудского – при жизни окруженного героическим культом – которому поклонники Жаботинского неоднократно подражали содержанием и стилем, как в прозе, так и в стихах.27

Пилсудский предлагал сложную модель лидерства: террорист-подпольщик, ставший военачальником «легионов», а затем: главой государства; революционер-социалист, ставший консервативным националистическим политиком; человек, не только утвердивший для Польши «место под солнцем» в Европе и хотевший сделать ее частью «Запада» - но и олицетворявший своей личностью настоящую «любовь к Родине» и «жизнь ради нации». Так описал Жаботинский польского государственного деятеля на траурной церемонии, проведенной у кафедрального собора в Кракове, перед строем факельщиков из членов БЕЙТАРа и Брит а-хаяль.

Там он сравнил Пилсудского с Трумпельдором,28 а в поминальной статье, которую он написал по случаю годовщины смерти, он писал – и в этом есть немалая ирония относительно его имиджа в глазах его последователей – что преимуществом Пилсудского перед всеми остальными диктаторами, возникшими в Европе после первой мировой войны, было то, что он действовал смиренно и скромно, без громогласных заявлений – как заявления Муссолини, например – прагматично, без формулирования доктрин и теорий, которые нельзя осуществить реально.29

Пилсудский предоставлял три модели вождя в одном лице:

1. Он был моделью государственного деятеля в образе отца; тот, кто установил независимое государство для нации без государства, и привел его к политической стабильности, после поколений внутреннего раскола и дезинтеграции. Умеренно положительное отношение к Пилсудскому не было, разумеется, прерогативой исключительно ревизионистов,30 но только ревизионисты превратили его во вдохновляющий образец, и видели Польшу по его образу и подобию: «Рядовой член Брит а-хаяль учился относиться к Жаботинскому так же, как к Пилсудскому. Как у них (у поляков) дзядек (dziadek – дедушка, так ласково называли Пилсудского его польские сторонники) – так и у нас», писал Аба Ахимеир.31

Когда Жаботинский должен был объяснять резкое изменение его отношения к Польше – переход от очень несогласного отношения к ее стремлениям к независимости в начале века32 к отношению глубокого обожания и ощущения исторической сопричастности – его объяснение было четким: Польша Пилсудского это не та антисемитская Польша, с созданием которой он не соглашался перед первой мировой войной. Свободная Польша – писал он – это не государство «эндеции», а государство Юзефа Пилсудского.33 Наиболее однозначные слова на эту тему он сказал после смерти маршала, в то время, когда начались ревизионистские попытки создать базу для сотрудничества с его преемниками во власти. Тогда, в 1937, он говорил – весьма справедливо – о Польше, как об острове политической свободы для евреев; стране, где еврейскому обществу дана свобода политической и общественной деятельности; но говорил также о Польше и как о лучшем и наиболее реальном союзнике сионизма.

«[---] Я отвечу вам: я вел резкие споры с польским обществом; я знаю все тени этой страны, и знаю я и другую сторону характера поляков; произведения Мицкевича я знал наизусть уже в 14 лет. И я скажу вам: у них имеется исключительное явление, примеров которому больше нет – и это Пилсудский, 1926-ой год. Тогда, когда польский народ был на пути в пропасть, на краю той бездны, куда скатилась спустя несколько лет Германия, в тот трудный час пришел Пилсудский с группой своих учеников, пришел молча, без риторики; пришел человек, который уж точно не любит ни евреев, ни даже поляков, но он любит, служит и сражается только за одну вещь, и имя ей: честность. И он - спас свою страну, навел в ней порядок и насадил в ней честность. Если бы я был польским евреем, я бы сказал: дорогие, группа маршала Пилсудского, его верные ученики, это для вас последний шанс найти честных союзников.

Странствую я по всему свету, из страны в страну, и ищу союзников нашему делу. И я могу сказать вам, что не вижу более подходящих и настоящих союзников, чем эта группа учеников Пилсудского. […] И нет сомнения в том, что ученики Пилсудского, те, кто стоят сейчас во главе польской республики, хотят выставить против криков антисемитских демагогов план справедливого решения еврейского вопроса в Польше».34

Эти слова в прославление Пилсудского были не только объективной исторической оценкой, и предназначались, разумеется, для ушей его преемников. Видимо, Жаботинский верил, что они продолжат политику покойного вождя, но есть основания полагать, что он сумел понять, что Польша находится в 1935 перед существенной политической переменой. Немало из его отклонений от своих принципиальных позиций в различных политических вопросах в этот период проистекали из его ощущения, что сионистские и еврейские горизонты в Польше больше не будут такими, какими были до смерти маршала,35 и что они сужаются, мрачнеют, и поэтому он пытался использовать имя покойного маршала для завоевания симпатий его преемников-полковников.

Следует отметить, что двойственное отношение к Польше сохранилось и в последней книге Зеэва Жаботинского, The Jewish War-Front, написанной им в первые месяцы мировой войны (январь-февраль 1940), и вышедшей в Лондоне на английском в июле 1940. Жаботинский описывал в своей книге Польшу как «польское гетто», тяготы евреев в котором не проистекают из организованного и спланированного антисемитизма, а являются результатом объективного экономического процесса, и отсюда трагичность положения. Когда он говорил о возможности того, что «рассеяние уничтожит евреев», он имел в виду не «физическое уничтожение», геноцид, а это постоянное и глубокое экономическое давление, которое оставит евреев без всякой базы для существования в Польше. Этот процесс – утверждал Жаботинский – не волевой, а автоматический. Жаботинский даже отмечает, что никогда не замечал «ни капли постоянной неприязни в сердцах евреев, эмигрировавших из Польши, по отношению к польскому народу и даже к польскому государству», и что такое отношение характерно для честности и великодушия евреев к Польше, которая принимала их в гостях в течение стольких поколений.

Жаботинский выступал в защиту преемников Пилсудского, которых он называл «маленькой и невезучей группой». Они пытались, по его словам, продолжать политику Пилсудского в невозможных условиях. Пилсудский Жаботинского в этой книге это рациональный и взвешенный политик, пытающийся исправить базовые недостатки польского характера, и главным образом – сражающийся с «полуазиатскими чертами» «славянской души», которые могут прилепиться к «польской душе»: «Его Польша должна была быть – добропорядочной, чистой, пунктуальной, деловой, честной, короче: “западной”». Его преемники-полковники не были антисемитами по своей природе, но были вынуждены стоять между евреями и скрытыми антисемитскими силами, которые прорвались в середине тридцатых годов с огромной силой и даже требовали применить жестокие нацистские методы.

Жаботинский описывает, на той же странице, антисемитские «громадные силы», требующие крестового похода против евреев, и определяет польских антисемитов как «хулиганские элементы», составляющие малую часть общества, в котором нет реальной ненависти к евреям. Иногда он подчеркивает мощь религиозно-культурного антисемитизма, иногда силу «объективного» экономического антисемитизма, и представляет проводимую им политику как попытку предложить рациональное решение, основанное на общих интересах польского еврея и режима полковников. Это режим, который не может изменить климат «объективного» общественного устройства, даже если бы получил диктаторские полномочия и даже если бы попытался это сделать. Здесь есть – в продолжение – что-то вроде «реабилитации» Польши и утверждение, что польский антисемитизм – «природный», и следствие детерминистской «объективной реальности», а не плод разжигания ненависти, пропаганды и глубокой религиозной традиции. В этом, конечно, подход Жаботинского отличался от подхода Ури Цви Гринберга, для которого Польша символизировала и олицетворяла органически-космическую ненависть христианского мира по отношению к еврейскому народу и иудаизму.

2. Пилсудский был также прототипом вождя террористического подполья, ставшего военачальником легионов регулярной армии.36 Видимо, использование этой модели и превращение Пилсудского в ее символ применялись в основном радикальными кругами в БЕЙТАРе и затем членами ЭЦЕЛя; все они пытались поколебать политическую позицию Жаботинского близкими ему историческими идиомами. Так они хотели поколебать положения Жаботинского – главным образом с помощью имени и деятельности Гарибальди – но использовали также Пилсудского как прототип образа вождя в двух лицах. Он был вождем, действовавшим согласно «внутреннему закону», то есть: закону национального освобождения, резко меняя средства применительно к изменяющимся обстоятельствам. Поэтому нет непреодолимого противоречия, как утверждает Жаботинский, говорили они, между террористическими действиями и лидерством «еврейского легиона»; это два крыла той же борьбы, и призывали и Жаботинского выбрать сейчас вторую сторону его образа.

«Пример этому: террорист Пилсудский, «разрушительный» убийца со станции Безданы, стал, не изменяя своего характера, Пилсудским, великим строителем освобожденного польского государства и законодателем его конституции. Но и тогда, и сейчас он был не преступником, а лояльным: властному закону своей родины».37

Неудивительно, что первыми, кто указал на двойственность образа Пилсудского, были члены «Брит а-бирьоним»: «Необходимо, чтобы освободительные войны народов мира стали нам примером. Солдаты Пилсудского могут быть нашим символом», сказал Ахимеир в публичной речи в Варшаве в июле 1936.38 В выпусках «Ба-херев» «Национальной военной организации в Эрец-Исраэль» печаталась с продолжениями биография Пилсудского под названием «Из жизни великих революционеров», которая описывала его как образец вождя, умевшего сражаться в подполье и заниматься террором (анти-русским), а затем сумевшего возглавить регулярный легион.39 Следует привести еще один из многих примеров, упомянем «Трыбуну народову» (Trybuna Narodowa), газету Союза сионистов-ревизионистов на польском языке, под редакцией доктора Яна (Менахема) Бадера, которая опубликовала 11.8.1939 большой портрет маршала на первой странице и написала об «уроке шестого августа», то есть: уроке того дня, когда группа из первой бригады Пилсудского вышла в первый бой за русской границей.40

На на этом не закончилось усваивание урока из жизни и наследия Пилсудского. Ирония в том, что в то время как Жаботинский прославлял маршала за то, что он был вождем без доктрины – радикальные круги в ЭЦЕЛе пытались зачерпнуть полной горстью из изречений маршала, лозунгов и общих принципов действий, которые можно, по их мнению, применить в Эрец-Исраэль, как в Польше.

«Йерозолима вызволона» («Освобожденный Иерусалим» - Jerozolima Wyzwolona), газета ЭЦЕЛя на польском языке, опубликовала в своем номере от 11.9.1938 подборку изречений Пилсудского под названием «Политика практической войны» (Polityka Walki Czynnej [Название статьи Пилсудского в журнале «Трыбуна» в 1906. Д. Г.]). Эти изречения переводились и в «Омар ла-ам», единоразовой газете ЭЦЕЛя перед расколом [под редакцией Ханоха Калаи (Стрелица), сменившего командира ЭЦЕЛя Давида Разиэля 19 мая 1939 до его освобождения 24 октября того же года], 29 июля 1939. Изречения – «Из сочинений Юзефа Пилсудского - Как воспитывают для войны за национальное освобождение?»41 были приведены в центре первой страницы газеты:

- «Кровь, пролитая сегодня, жизнь, угасшая сегодня, дадут свой благословенный урожай: только в будущем. Но обратим внимание: не было государственного идеала, не было системы в мире, которую первоначально не осуждали; и всегда мы видим именно те направления, которые вначале были самыми непопулярными – они победили.

- Такой была судьба и лозунга о вооруженном восстании. Сегодня оно считается утопией; потом наступит вооруженная война – и пройдет, и тогда ее будут помнить как факт – те же самые люди, которые отталкивают сегодня этот лозунг.

- Никакое здоровое общество не может терпеть, без готовности к энергичному сопротивлению, власть грабителей, поддерживаемых правительством – или правительство, поддерживаемое грабителями.

- Чем быстрее мы признаемся сами себе, что из нынешнего положения нет другого выхода, кроме вооруженной войны – тем нам будет лучше.

- Почти каждому движению национального восстания предшествовали в течение длительного времени разные выступления в виде демонстраций, мелких столкновений и конфликтов, которые были одновременно и следствием, и причиной создания особой атмосферы и настроения; которое готовит население, шире от раза к разу, к войне».

Неудивительно поэтому, что из этой аналогии, глубоко воспринятой в историческое сознание, исходил доктор Исраэль Эльдад [Шайб], когда критиковал недостаток инициативы – по его мнению – членов ЭЦЕЛя и ЛЕХИ в Иерусалиме относительно захвата Старого Города, в том числе без согласия израильского правительства; потому что «мы, воспитанники Польши Пилсудского, забыли это», то есть, не сумели действовать так, как действовал генерал Желиговский (Żeligowski), захвативший Вильно в 1920.42

3. Пилсудский символизировал образ вождя, перешедшего из революционного социалистического лагеря в «национально-патриотический» лагерь, после того как сошел с социалистического поезда «на станции Родина». В этом вопросе он тоже символизировал в глазах ревизионистов вождя, для которого национальное возрождение и национальная интеграция были гораздо важнее общественно-классовой идеологии и интернационализма.



IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье.

Напряженность в конце тридцатых годов между этосом и мифом организованной военности, идеями захвата и вооруженной войны за национальное освобождение с помощью регулярных легионов армии (и даже в сотрудничестве с союзной державой) и этосом и мифом террориста-революционера и практики террористического политического подполья оказала наибольшее и самое глубокое влияние на историческое сознание и политическое поведение ревизионизма.

Как уже сказано, наибольшая часть сионистского движения проявляла антипатию к культу военности и культу солдата в Польше Пилсудского, вместе с самым глубоким отстранением от романтического и мессианского аспекта в польском национализме, а также от его актуально-политических проявлений. Многое из этого военного энтузиазма выглядело поверхностным, внешним, и главным образом: не реальным. Сионистское рабочее движение – и не только оно – не могло видеть в армии и в обожании армии будущий консолидирующий и интегративный элемент нового еврейского общества.

В еврейском обществе Польши было уважение к легенде польского легиона времен наполеоновских войн, а затем времен польского восстания 1830-31.43 Но только ревизионисты – и главным образом члены БЕЙТАРа, Брит а-хаяль и затем ЭЦЕЛя – усвоили для себя этот миф и этос как часть своего политического и идеологического существования, и видели в них модель для подражания и воплощения и в сионистском существовании. Можно даже сказать, что перед нами типичный случай «зависимой группы меньшинства» (dependent minority group), которая стремится скопировать и усвоить определенные нормы, которые кажутся ей центральными в ее окружении, при этом преувеличивая в копировании и относительно окружения, и тем более по отношению к обстоятельствам своего существования в этом месте и в это время.

Польша была единственной территорией, где БЕЙТАР и Брит а-хаяль (основанный в 1932 как организация еврейских отставных солдат польской армии и присоединившийся к Союзу сионистов-ревизионистов) могли на практике осуществлять идею военности Жаботинского. Речь идет, разумеется, не о военной организации и регулярных военных учениях, а о создании полувоенных структур, соблюдающих главным образом ритуалы военного церемониала. Эта военность воспринималась Жаботинским как часть того необходимого воспитательного процесса, главным смыслом которого было изменить образ и внутреннюю суть еврейского человека рассеяния, с намерением обучить его быть членом регулярной армии на будущее. Только формально гнезда (ячейки) БЕЙТАРа должны были быть ядром мобилизации в новые еврейские легионы – когда они будут созданы и призваны под знамена воевать плечом к плечу с Британией.

Но эта полувоенная деятельность БЕЙТАРа и Брит а-хаяль воспринималась в тридцатые годы радикальным крылом ревизионизма как глубочайшее выражение еврейского народного национального-мессианского брожения в Польше. Накопление военной силы воспринималось не в прагматично-практических терминах, а в мета-исторических и эсхатологических. Так образовался огромный разрыв между эсхатологической военной риторикой и реальной силой и практическими возможностями. Так, например, Ури Цви Гринберг писал после съезда членов Брит а-хаяль в Варшаве в ноябре 1938, что «у нас уже есть в Союзе сионистов-ревизионистов и БЕЙТАРе здесь в Польше тот трумпельдорский элемент, в котором нуждается наше мессианское движение – этот элемент можно представить империи, которая захочет нас в качестве партнера... Вот достижение: мы можем предстать перед форумом заинтересованных государств и ясно говорить и открыто показать: что мы и каковы наши возможности, проклятие той стороне, которая станет во главе народа и не ухватит чудесный миг, логичный приказ момента».44

Вопреки мотивам в его поэзии прорицания здесь речь идет не о «легионах Бар-Кохбы», выходящих на войну восстания против «британского захватчика», а о легионах по польскому типу, воюющих на стороне Британии (или на стороне другой заинтересованной державы) в желательных международных обстоятельствах, чтобы получить в результате чаемое государственное достижение. Эсхатологическая риторика на польском фоне превратила парады Брит а-хаяль и Союза сионистов-ревизионистов в городах и местечках Польши в еврейские полки, готовые присоединиться к войне, или как минимум быть гирей на международных весах!

Так пятью годами ранее Ури Цви Гринберг писал и о «празднике войска» Брит а-хаяль, и о том, что это народный союз, ставящий тонущее еврейство Польши «под знаком царства» и от которого идет «запах тяги к геройству, как от древних захватчиков Ханаана».45

Нет необходимости говорить, что в глазах противников и критиков ревизионистского движения из всех ответвлений сионистского движения эта полувоенная деятельность, с ее церемониями и внешними ритуалами, была исключительно «игрой в военность»; это игра, дающая наиболее реальное и яркое выражение его характеру и сути как движению, выражающему, возможно, аутентичную внутреннюю потребность большого еврейского общества с одной стороны; но с другой стороны, оно выражает и крайнее отсутствие реализма. Давид Бен-Гурион, самый упорный и жесткий противник ревизионистов, который вышел против них – по его словам – в «крестовый поход» в Польше в 1933, не стеснялся описывать членов Брит а-хаяль как элементы еврейского преступного мира («унтервельт») Польши.46 Ревизионизм воспринимался не только как поощряющий создание, или создатель фиктивного мира военности – сионистского варианта польского воображаемого мира военности – но и как выражение и симптом трагического положения еврейства Польши, хватающегося за этот мифическо-фиктивный мир как за спасение от тяжелой реальности и от отсутствия возможности базового и всеобъемлющего изменения. Так писал Нахум Соколов из своей поездки по Польше в 1934:

«У каждой нации и языка эта сторона не более чем вторична по отношению к историческому идеалу, и важна для чего-то имеющегося и находящегося в организационной и существенной связи с реальностью, со страной, в которой живет народ, с защитой родины, с возможностями и умениями поля битвы и войны. А у нас все эти вещи это «фокус-покус». Ведь никому не придет в голову, что когда-нибудь мы поднимемся и будем воевать этим легионом с Британией, с арабским миром, с исламом […], с тем или с другим. И именно это и привлекает и пробуждает Credo quia absurdum (верую, ибо абсурдно), и здесь приходит на помощь наивная вера; здесь наступает побеждающий и безвкусный личный культ. Удивительные и самые чудесные легенды распространяются о гении полководцев и наполеоновских стратегических талантах человека, который вряд ли хоть раз в в жизни был под огнем или когда-нибудь нюхал порох. В мир пришло новое саббатианство, или лучше сказать: новый франкизм (поздняя польская форма этого видения), с помощью конспирации и ее признаков захватывающий сердце молодежи милитаристской таинственностью с высшими и низшими, и высшими над высшими, и дисциплиной, сначала в виде спорта и формы... А в конце оказывающийся во всё более и более проясняющемся виде потешной армией. Милитаризация не ограничивается только маршами и парадами и трубами и флагами и так далее, показательными представлениями и смехотворными забавами донкихотской мании величия, а проникает и атакует также и всю внутреннюю организацию...».47

Сам Жаботинский никогда не верил, что могут возникнуть исторические обстоятельства, в которых еврейские легионы промаршируют из Польши в Эрец-Исраэль, чтобы захватить ее у Британии, в стиле мессианского видения Яакова Франка. Военность была для него, как уже сказано, главным образом воспитательной ценностью, и не менее этого квази-военная деятельность в Польше воспринималась им как часть политической и идеологической борьбы, которая велась за захват «еврейско-сионистской улицы» в Польше. Но таким образом он, возможно не замечая этого, подготовил почву для процесса, который удивил и обеспокоил своими проявлениями и самого Жаботинского. Ревизионистский радикализм, углублявшийся и усиливавшийся начиная с 1936 – из соединения разных факторов, главным образом: политических событий в Эрец-Исраэль и изменений в политике польского правительства относительно евреев – тоже ощущал расширяющийся разрыв между этосом и мифом и действием, и он хотел сделать из положения «революционные» выводы.

Основой этой деятельности остался тот же мотив, который хорошо описал Соколов: желание заставить прислушаться польские власти произнесением близких и знакомых лозунгов, заимствованных из собрания польских националистических лозунгов – не социализм и не конструктивизм, а полный национальный суверенитет и мессианство. Так писал об этом Соколов:

«Политика дружбы со стороны Польши и по отношению к Польше нам нужна и необходима. Но лесть польским милитаристским тенденциям и склонностям, попытка использовать польскую традицию легионов в последнем поколении (и даже сороковых годов прошлого века с Мицкевичем и так далее) и понравиться таким образом – это трюк, порочный морально и опасный практически, трюк, взятый из арсенала ассимиляции, и это приведет то движение в результате к полному банкротству».48

Снова и снова мы находим в ревизионистской прессе на идиш, на польском и на иврите отрывки из польской патриотической поэзии и интенсивное и усиливающееся использование лозунгов «войны за национальное освобождение» и «вооруженной борьбы», и национальную риторику, ищущую замену и еврейские параллели национальным героям Польши. Еврейский народ, так написано, например, в одной из статей в апреле 1938, ожидает и желает своей грюнвальдской битвы.49

Жаботинский действительно ожидал удобного международного случая, когда он сможет оживить идею легионов, и по его взглядам воспитательная деятельность в БЕЙТАРе должна была поддерживать огонь этой политической идеи до наступления подходящего момента для ее осуществления. Не так развивались «тайные ячейки» ЭЦЕЛя в БЕЙТАРе и возле него в Польше после 1937.50 Эти тайные ячейки взяли из польской политической традиции два противоположных элемента, и таким образом определили и направление своего развития, и имманентное напряжение между своей идеологией и лозунгами и своей подпольной политической практикой.

Члены ЭЦЕЛя в Польше говорили о еврейской армии в изгнании, об обучении регулярных армейских частей, которые будут переправлены морским путем в Эрец-Исраэль, чтобы участвовать там в вооруженной борьбе за освобождение. Их историческая картина базировалась на модели «вторжения с моря» и выражала предположение – верное – что сил ЭЦЕЛя в Эрец-Исраэль (как, возможно, сил всего ишува) недостаточно, чтобы вести «войну на захват». Риторика и идеология говорили, таким образом, «военными» идиомами, и даже были разработаны различные планы, которые должны были позволить осуществление этой идеи.51 На деле же ЭЦЕЛЬ развивался как террористическое подполье, революционное во всех отношениях, и с 1937 культивировал не только практику конспиративной подпольной организации (и всё больше и больше также автономной и самоуправляемой), но и этос подполья.

Развитие «тайных ячеек» проходило, несомненно, вдохновляясь польской политической традицией того поколения. Из нее также учили, что наряду с регулярным легионом (легальные организации) может и должно быть создано и тайное революционное крыло. Так была создана, наряду с регулярным легионом, «Польская национальная организация» как политическое крыло, а также «Польская военная организация» (Polska Organizacja Wojskowa) как тайное крыло (1914-1918), которое существовало и после того, как легион был расформирован. Мы видим, таким образом, что правильным будет сказать, что члены «тайных ячеек» скопировали традицию террора как пути к военной борьбе с традиции P.P.S. и Bojówki – ее «боевой организации», переняв революционные тактики «вооруженного действия» (czyn zbrojny). Следует, таким образом, разделять «оборонную подготовку», которая была частичным и поверхностным военным обучением в рамках наподобие «молодежных батальонов» и проводилась с участием польских офицеров, и профессиональное «военное обучение», которое получали члены «тайных ячеек» ЭЦЕЛя в 1938-39.

Тот факт, что во властных кругах Польши находились ветераны легиона, сделал задачу членов ЭЦЕЛя в нахождении готовности выслушать в различных министерствах и в кругах армии более легкой. В польской верхушке была большая симпатия к лозунгам «войны за национальное освобождение» и «подпольной войны», чем к «бряцанию копилками».52 [Следует сказать, что здесь есть большое преувеличение в оценке впечатления, произведенного национальными лозунгами, ведь и круги Хаганы получали немалую поддержку во властных польских кругах, того же рода, какую получали члены ЭЦЕЛя, и это без замены «бряцания копилками» на националистическую риторику в польском стиле]. Двадцать пять номеров «Йерозолима вызволона», которые вышли в Варшаве между сентябрем 1938 и июлем 1939, выразили самую глубокую связь и солидарность с националистической Польшей в попытке вызвать симпатии властных кругов. Первоначально названием газеты должно было быть «Орган вооруженной борьбы за еврейское государство», и ее девизом было «Воинство царства Израиля в силе», а подзаголовком: «Журнал о борьбе за Палестину» (Pismo poświęcone sprawie walki o Palestyne).

Госпожа Аяла Штрассман (Любинский) [выпускала «Йерозолима вызволона» вместе с Авраамом Штерном. Д. Г.] создала в Варшаве «салон» для евреев из среды ассимилированной польской еврейской интеллигенции, которые стали сторонниками ЭЦЕЛя, а также посредниками между ним и различными сферами власти. Госпожа Штрассман также сформулировала девиз ЭЦЕЛя «Только так» («рак ках»), как прямой перевод девиза легиона Tylko tak, и на обложке этого издания впервые появилась эмблема ЭЦЕЛя: карта Эрец-Исраэль по обоим берегам Иордана, и в центре рука, держащая ружье.53

Не только теория революционной практики – но и этос был почерпнут из источников польского революционного этоса. Например, в стихах Авраама Штерна мы находим центральные мотивы польской поэзии и прозы, воспевающие этос революционного подполья. Это мотивы «дней голода, холода и скитаний... безверия, страха и зависти», «собачьей жизни подпольщика»;54 мотивы анонимных «подпольщиков», «людей без имени», безымянных солдат революции, «благородных рабов свободы», у которых нет ни отца, ни матери, кроме ружья, гранаты и т.д.;55 мотивы, прославляющие смерть и жертвы, устилающие путь избавления, и вечную славу национального героя-избавителя.56 Эти мотивы были усвоены затем в Эрец-Исраэль сороковых годов, в отрыве от их фона и контекста, как «оригинальные» мотивы, играющие важную роль в создании тесного и замкнутого мира подполья, соперники и заменители этоса и «мифа» сионистского героя, который властвовал в сионистском обществе в стране, то есть героя-первопроходца.



V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя.

Эта глубокая духовно-культурная связь была не только базой, породившей со своей стороны аутентичные национально-героические ценности, и сыгравшей таким образом роль повивальной бабки и посредника в короткий переходный период, пока собственная национальная культурная система сможет поддерживать себя самостоятельно; она была также базой и оправданием для безоговорочной поддержки польской политики и базой для польской ориентации Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя – которые принимали различные формы.

Польша воспринималась ревизионистами так же, как польскими националистами: сильное амбициозное национальное государство, борющееся за то, чтобы занять подобающее ему место в международной системе сил в Европе, и даже в колониальной системе вне Европы. У Польши сионистское руководство должно было учиться, как вести политику национальной гордости и силы, несмотря на то, что в реальном аспекте оно не имело такого же статуса.57 Жаботинский патетически выразил это предположение относительно того, что Польша является сильной военной державой, за год до того, как началась вторая мировая война:

«Еще два месяца назад в мире царило мнение, что есть один большой железный кулак, который сможет сокрушить всё и баста. И вот встала одна страна, и не самая большая из стран, одна страна, которой это несомненно запишется к хвале и славе на скрижалях истории, и сказала: “а мы будем сражаться”, и этим словом она наконец-то пробила брешь в том кулаке».58

Примерно за месяц перед тем, как разразилась война, «Омар ла-ам» написал 29 июля 1939 с полной уверенностью, что Гитлер должен будет считаться «с военной силой Польши» и с ее готовностью воевать, и поэтому он готов к важным уступкам.

Не на публике Жаботинский был гораздо скептичнее, чем на публике. Своему другу Шехтману он написал 28.2.1939, после визита польского министра иностранных дел Юзефа Бека (J. Beck) в Лондон, что в глазах Британии Польша хоть и большая и важная держава, и Бек может – возможно – оказать давление в Британии ради сионистского дела, но ему было также ясно, что Польша зависит от Британии, а не наоборот, и очень нуждается в ее помощи. Поэтому, заключил он с большой долей реализма, если действительно будет польское давление в Лондоне, оно будет бесполезным, если будет идти против британского интереса,59 как и оказалось.

Есть многие параллели, и не случайные, между настроениями в Польше в конце тридцатых и настроениями среди ревизионистов после плана раздела июля 1937, и еще более после Белой Книги мая 1939. И здесь, и там два национальных движения преданы, потому что «предательский Альбион» обманул их. Ревизионисты неоднократно хвалили польские заявления относительно того, что Польша это независимое государство, которое имеет право вести свою внутренню и внешнюю политику согласно своему разумению и своим интересам. Ури Цви Гринберг даже посчитал правильным сравнить политику Польши по отношению к ее различным меньшинствам с политикой Британии по отношению к еврейскому ишуву в Эрец-Исраэль – сравнение в пользу Польши! «Варшава»- писал он, с немалым волнением, - «подняла флаги». Польша видит себя независимой, и у «чужих царств» нет права вмешиваться в ее политику относительно ее собственных граждан. Польша может вести себя с ними, как захочет. Сионизм не может жаловаться, и у него нет причин жаловаться, потому что евреи это меньшинство, не имеющее территориальных стремлений в Польше – но имеющее территориальные стремления в Эрец-Исраэль. В отличие от этого, у британского правительства есть четкое международное обязательство на территории, которой оно не владеет.60 Здесь, кстати, дается ясная легитимация отказу Польши от своих международных обязательств в «Договоре о меньшинствах» после первой мировой войны, и это из-за стремления оправдать то, что кажется автору национально-суверенной политикой, демонстрирующей национальное «властвование», которому не может быть нарушений и помех кем-либо снаружи. Сионизм в Эрец-Исраэль должен поэтому относиться к арабам в стране, как поляки относятся к ирредентистским меньшинствам в Польше!

Из этого взгляда на Польшу и ее политику следовало, разумеется, и предположение, что Польша будет способствовать – и сможет способствовать – еврейской иммиграции в Эрец-Исраэль в рамках Лиги Наций в Женеве, и даже сможет добиться там успехов, вопреки позиции британцев. Поляки должны были быть адвокатами и архимедовой точкой опоры сионистской судьбы в конце тридцатых.61

Чем более приближались стрелки невидимых часов к нулевой отметке конца августа 1939, тем больше усиливалось обоюдное чувство, что и Польшу и сионизм бросили на произвол судьбы.62 Поэтому, например, «Трыбуна народова» восхищается 31.3.1939 заявлением президента Польши, что «мы (Польша) не связываем наше будущее и нашу судьбу ни с чьей опекой, потому что знаем, что свобода это результат вечного боя, устланного жертвами». Это настроение, родившееся в Польше из глубокого национального и политического отчаяния, подготовило почву – в числе других факторов – в радикальных кругах в БЕЙТАРе и ЭЦЕЛе для выступления против британской ориентации Жаботинского и разговоров о «нейтралистской» ориентации, то есть: другой, анти-британской ориентации.



Когда на Польшу опустилась ночь, и на польское еврейство пала тьма, ревизионистские надежды резко оборвались. Ночь резко опустилась на иллюзию силы Польши и на ее возможность совершить революционный поворот в истории сионизма. Она опустилась и на ревизионистскую иллюзию, укорененную в глубоком и остром желании спасти еврейство Польши – желании, которое нашло себе русло и надежду в напрасных ожиданиях и беспочвенных планах. Хотя и остались мерцающие остатки иллюзии и попыток сотрудничества и в дни войны,63 и хотя ревизионистская историография и описывала поздние тридцатые как трагически потерянные годы; как годы, когда тикали часы еврейской судьбы. Но у ревизионизма – в основном радикального – не было возможности завершить свои «приготовления» к походу для завоевания страны, чья армия двинется в путь с польской земли. Сама Польша – как образцовая культура – как будто стерлась из ревизионистского сознания и ревизионистских сочинений, и отодвинулась глубоко в забвение. Только политические противники иногда напоминали о подобии ради нападок. И тем не менее, перед нами центральная глава в истории еврейской национальной политической культуры нового времени; и важный аспект для понимания политической культуры правого крыла сионизма.


Subscribe

  • Эльад Пелед

    Эльад Пелед (Райсфельд) родился в 1927 в Иерусалиме. 1945 - вступил в ПАЛЬМАХ. 1946 - командир отделения. 1947 - командир взвода. Война за…

  • "Дембеля все уважают"

    Главный прапорщик Ицхак Таито по достижении возраста 80 лет уходит в отставку. Он призвался в 1959, и с 1968 до сих пор был дисциплинарным…

  • "Угар нэпа, нет того энтузиазма"

    В прошлом году мы говорили о том, что 646-я резервная десантная бригада в связи с переходом из 252-й дивизии ЮВО в новую "много-театровую" 99-ю…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 17 comments

  • Эльад Пелед

    Эльад Пелед (Райсфельд) родился в 1927 в Иерусалиме. 1945 - вступил в ПАЛЬМАХ. 1946 - командир отделения. 1947 - командир взвода. Война за…

  • "Дембеля все уважают"

    Главный прапорщик Ицхак Таито по достижении возраста 80 лет уходит в отставку. Он призвался в 1959, и с 1968 до сих пор был дисциплинарным…

  • "Угар нэпа, нет того энтузиазма"

    В прошлом году мы говорили о том, что 646-я резервная десантная бригада в связи с переходом из 252-й дивизии ЮВО в новую "много-театровую" 99-ю…