Давид (david_2) wrote,
Давид
david_2

Categories:

"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - часть 1

Два года назад в посте о эмблеме ЭЦЕЛя я кратко упомянул влияние польского национального движения на идеи и риторику ревизионистов. Некоторое время назад я решил вернуться к этой теме и перевести соответствующую главу из книги Яакова Шавита "Мифологии правой", издательство Бейт-Берл и института Моше Шарета, 1986.

В главе несколько раз встречаются мелкие текстуальные нестыковки, не влияющие на изложение в целом, и так как я выступал в роли переводчика, а не редактора, я их оставил, исправив только большое число опечаток в именах, польских терминах и датах. Глава разделена на четыре части из-за размера. Примерно половину объема составляют примечания (части 3 и 4), я советую их не пропускать, во многих случаях они интересны не менее основного текста, а иногда и более.



«Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей».*

Яаков Шавит.


«Полин, дейн нахт ун майне хабен зих цунойфбахафтен».
Аарон Цейтлин, «Эстерка», Варшава 1932.1

«Польша возродилась, и ее белый орел кричит от берега Балтийского моря до Черного моря».
Ури Цви Гринберг, Варшава-Тель-Авив, 1932-1933.





I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма.

2-го сентября, через день после нацистского вторжения на землю Польши, которое началось в ночь между 31-го августа и 1-го сентября 1939, Зеэв Жаботинский, вождь ревизионистского движения, поспешил отправить из своего местонахождения во Франции телеграмму президенту Польши Игнацию Мосцицкому (Ignacy Mościcki). В этой телеграмме, трагическом документе о конце иллюзии и начале темной ночи, Жаботинский поспешил выразить поддержку президенту польской республики в том, что его армия – в силу которой Жаботинский оптимистично верил – стоит против агрессора. Несколько дней назад Жаботинский не верил, что может начаться большая война; а сейчас, когда она началась, неверно оценил соотношение сил.

Он написал так:
«In name of a Movement which years ago was among the first to realize Poland`s mission as one of the world`s greatest powers and conceived the Providential Connection between the renaissance of Jewish Palestine state and triumph of Poland, I humbly call God`s blessing upon your country [...]».2

Эти патетические слова о «связи судеб» между победой Польши и национальным возрождением еврейской Эрец-Исраэль, и о том, что ревизионизм был одним из первых, кто признал международную миссию Польши, не были словесной данью или словами поддержки, сказанными в момент кризиса. Они были выражением твердой веры Жаботинского в статус Польши, которую он назвал однажды «одним из величайших народов Европы». Они выражали также ожидания ревизионистского движения от Польши, главным образом после прихода к власти маршала Юзефа Пилсудского в мае 1926.

Эти слова отражали не только личную позицию, но и отношение всего ревизионистского движения к Польше. Это отношение тоже не было только результатом объективных факторов и политического расчета, проистекающего из ожидания сотрудничества в государственной и политической области; его источником была глубокая и аутентичная солидарность с Польшей и ее историей, с ее разочарованиями и чаяниями. Польша была местом расцвета и оформления ревизионизма между двумя мировыми войнами, местом, где оформилась его политическая культура и где шла его основная борьба за контроль и гегемонию в сионистском движении.3 Польша тридцатых годов парадоксальным образом стала исторической ареной, на которой произойдет величайшая катастрофа еврейского народа, и в то же время: единственная великая политическая надежда на избавление.

При виде польских солдат в Эрец-Исраэль Абу Ахимеира, радикального национального идеолога, посетили размышления о сходстве между сионизмом и польским национализмом, и он пришел к выводу, что провал сионизма произошел от того, что он не скопировал достаточно черт с Польши и не был достаточно «польским» (!):

«Поколение автора этих строк было воспитано в лоне русской или ашкеназской культуры [под ашкеназской имеется в виду немецкая культура. Д. Г.], к сожалению. Сходным между русской культурой и ашкеназской культурой является то, что они обе произведения народа, который не волновался за национальное существование. Русская культура это филантропическая культура по сути и в конечном счете. Ашкеназская это культура индивида с его волнениями и радостями. Будучи сытыми народами в национальном смысле, перед создателями русской и ашкеназской культуры не стоял вопрос существования и сохранения нации. И если мы впитали русские космополитические идеи и ашкеназский эгоизм, то они стали для нас отравой. Жаль, очень жаль, что наше поколение мало впитало польскую культуру девятнадцатого века. Это культура не человечества, не человека, а культура нации. Гете, Достоевский и Толстой отравили нас – сынов народа, сражающегося за национальное существование, а лекарством для наших костей могли стать великие писатели и поэты польской литературы».4

Следует помнить, что когда Зеэв Жаботинский, Союз сионистов-ревизионистов и БЕЙТАР появились на арене сионизма, они сразу же были определены своими соперниками как движение, до мозга костей пропитанное рыцарским, романтическим польским духом. Ревизионизм неоднократно описывался как «романтическое польское» движение по своему характеру, взявшее из польской политической культуры образцы идеологии, этоса, правил поведения и репертуар образов и риторических высокопарностей. Не только идеология – ревизионистский уклад жизни и ревизионистский дух, и даже «ревизионистская ментальность» - все они описывались как «романтические польские» до мозга костей. Ревизионизм иногда описывался как пробившийся из польского средневековья или из польской героической литературы, которая говорит о героической Польше древности.

В этой главе я не собираюсь проверять схожесть моделей политического поведения в сионизме вообще и в ревизионизме в частности с его возможными образцами в польской политике, политической культуре и литературе. Такая проверка мне и не по силам, из-за знакомства только по вторичным источникам с соответствующими аспектами в польской культуре. Поэтому я собираюсь сосредоточиться на заявленной связи, то есть: я собираюсь рассмотреть публичные и однозначные высказывания в ревизионистском лагере о существовании глубокой связи между сионизмом и Польшей, а также о необходимости одалживания национальных и культурных моделей из польского наследия. Здесь также будут рассмотрены несколько заявленных попыток подражания и копирования таких образцов. Воплотились ли заявления в жизнь, либо они отражают культурную и политическую реальность, это другой вопрос. Моим интересом здесь является заявленное сознание, и только оно.5


* * *

Процесс «полонизации» евреев Польши углубился и расширился между двумя мировыми войнами. Многие евреи стали поляками сердцем и душой и сделали польскую культуру образцом, по которому судили о конкретном еврейском существовании и устанавливали для себя желаемые идеальные образцы.6 Фоном этого было осознание аналогий между судьбой Польши и судьбой еврейского народа, и глубокие основы польского филосемитизма в различных узких кругах, а также влияние еврейских источников на польское национальное мессианство прямым либо косвенным и весьма извилистым путем.7 Надо отметить, что у процесса культуризации в Польше было два разных направления: первое - направление ассимиляции, влияние и результаты которой были незначительны в численном аспекте, а второе – попытка скопировать польский образец в еврейское национальное общество, чтобы обеспечить его из польских источников. Подражание польскому образцу, о котором здесь идет речь, предназначалось не для интеграции и смешивания евреев с польским обществом, с потерей собственной идентификации, а наоборот: для придания жизненности и силы национальному оплодотворению и особости, когда дальним идеалом – как минимум для ревизионистов – было осуществление еврейского национализма по польскому образцу на земле Сиона...

В системе связей и влияний, о которой здесь идет речь, польская национальная культура играла роль «передающей» культуры, а сионистская политическая культура, главным образом в ее ревизионистском варианте – роль «принимающей» культуры.8 Почти все сионистские объединения, которые развились и оформились в Польше перед первой мировой войной и после нее, были пропитаны польской романтической атмосферой, которая культивировала такие понятия и ценности, как «легионерство», «военность» и «героизм». Они были пропитаны тем, что Жаботинский называл «добавочной душой», пропитанной атмосферой «трагики и романтики».9 Но отношение к этой романтике и готовность делать из нее идеологические и политические выводы в еврейском национальном контексте были совершенно разными.

Читающий послания и дорожные дневники из Польши тридцатых годов фигур, принадлежавших к рабочему движению – кто возвращался туда, например, после разлуки в течение десятилетия и более – не найдет ностальгических настроений, и тем более выражений душевной близости, без интеллектуальной и идеологической перегородки, к ее пейзажам, людям и к ее истории. Такое амбивалентное отношение отражается, например, в дневнике Давида Коэна, чувствующего в середине тридцатых в Польше, его «пейзаже родной страны», «сильную боль сына, вернувшегося в свой дом, и которого встретила мачеха». Он действительно называет Польшу распространенным тогда названием «родина-мачеха».10 В его писаниях и писаниях других выделяется отторжение и отталкивание по отношению к характеру независимой Польши; отторжение и отвращение к культу жолнежа (Żołnierz – солдат), к культу военности и к попытке воспроизвести героический золотой век, как он изображен, например, в популярных исторических романах Генрика Сенкевича.11

Как раз в творчестве Ури Цви Гринберга двойственное отношение к Польше выражено наиболее остро. Он не воздерживался от рассматривания различных элементов в польской истории и культуре в качестве образцов, достойных подражания и заимствования, и проявлял понимание и симпатию к внутренней национальной политике независимой Польши, а также к ее отношению к национальным меньшинствам в ней. В мировоззрении Гринберга Польша это «конец всех изгнаний», место, где христианская Европа произведет свой окончательный кровавый расчет с народом Израиля – и это жуткая ирония истории, ведь евреи ощущают родственное чувство к этому месту, и у этого чувства глубокие корни. Гринберг предостерегает, таким образом, что родственное чувство к Польше это опасная иллюзия, которую следует разбить. Злая земля Польши окутана запахом серы, пишет он в статье, подписанной Йосеф Молхо («Из крушения еврейства в Польше», «Садан», Тель-Авив, 1925): «Польша. Сера всего мира собрана в этом слове. Тяжесть нашего израильского тела ощущается как большой камень в ее кишках. Она делает с миллионами евреев, жителями Польши из поколения в поколение, то, что делают с собаками». Не меньшим образом в его словах ощущается зависть к автохтонному отношению поляков к их земле, и трагизм такого же – и обманчивого – отношения к ней евреев. Но всё это не мешает ему видеть в Польше образец национализма с осознанием исторического величия.

И действительно, Польша могла предложить, главным образом, только пример угнетенного национального общества, стремящегося к независимости и славе.

Еще в 1875 А. Ш. Либерман писал, что «русская литература познакомила нас с европейскими социальными стремлениями, то, что польская литература, к нашему большому сожалению, не хотела или не могла нам дать».12 Тем не менее, польская культура между двумя мировыми войнами, как и тогдашняя польская литература, повлияла и на формирование сознания и ценностей социалистической революционной сионистской молодежи. Например, роман С. Бжозовского «Пламя» (Płomienie), речь в котором идет о движении «Народная воля» в Польше, находящейся под гнетом царской власти, произвел большое впечатление на революционную молодежь, или, как писал его переводчик на иврит в 1939: «эта книга польского мыслителя и революционера выполнила свою главную задачу – как бы странно это ни выглядело – не в своем народе, а среди еврейской молодежи».13

И все-таки ясно видно, что начиная с двадцатых годов и далее произошло значительное снижение влияния польского национального духа. Так же усиливалось отвращение сионистского лагеря к характеру и образу, которые принял польский национализм в независимой Польше. Разумеется, остались базовые влияния в различных областях, но их трудно восстановить и оценить, потому что в данном случае речь идет о влияниях, которые человек впитывает из дома, из школы, с улицы и из литературы, которая была его хлебом насущным в юности. Для рассматриваемого вопроса важен тот факт, что тогда как в большей части сионистского лагеря началось отвращение и глубокое отмежевание от польской политической национальной идеологии,14 с ее нереалистическим масштабом и с ее резким и выраженным антисемитским характером, в ревизионистском лагере в тридцатые годы шел обратный процесс. Ревизионизм, как группа национального меньшинства, видел в польском национализме пример для подражания и вдохновения, и хотел усвоить и скопировать его разными путями.

Перед нами парадокс: казалось бы, ревизионизм много говорил о возрождении еврейской национальной культуры, опираясь исключительно и полностью на древнюю еврейскую национальную традицию, на ее ценности, символы, героев и истории. Ревизионизм утверждал уникальность еврейской национальной культуры (точно так же, как польская национальная идеология утверждала свою уникальность и оригинальность!); если говорили, что «Польша в своем мире идей была “полностью в шестнадцатом веке”»15 – то таким же образом мы можем сказать, что в своем мире идей ревизионистское движение было «полностью во временах Второго Храма», а точнее: в периоде между восстанием Хасмонеев и войной Бар-Кохбы; в этом плане роль «времен Второго Храма» в еврейской истории была аналогична роли «шестнадцатого века» в польском национальном сознании.

Но рассматривается не вопрос, является ли еврейская национальная идея, в ее различных аспектах, «оригинальной» идеей, и поэтому абсолютно независимой от «посторонних» влияний и полностью плодом имманентного внутреннего развития (как утверждает часть современной еврейской историографии). Даже если предположить, что дело обстоит так, в культуре иногда существуют «имеющиеся в наличии» (available) ценности и образы, которые «спят», и требуются внешние влияния, чтобы пробудить их, и сделать их релевантными и используемыми. Такое влияние через культурный контакт (cultural interference), прямой или косвенный, «пробуждает» эти спящие «элементы» или «качества», находящиеся в собственном культурно-историческом наследии. Так как национальное сознание – и тем более активное национальное сознание – обязывает активное существование ценностей и образов, которые играют важную роль в том, чтобы национальное сознание было «полным», то часто, как минимум на определенном этапе, знакомое культурное окружение становится этим немедленным поставщиком данных элементов, или средств «перевода» этих «спящих» элементов в новом историческом контексте. Утверждение, что это универсальное явление, или что его можно заметить во многих и различных областях развития культуры и современной еврейской идеологии, не отменяет этой дискуссии; наоборот: оно показывает, что данная дискуссия действительно сосредоточена на этом особом явлении, выраженном на общем фоне, и что дискуссия о разных явлениях на ту же тему делает обязательным понимание культурного механизма, который их задействует, а также уникального содержания каждого отдельного явления контакта и влияния.

Следует также помнить, что в обсуждаемом контексте речь идет не только о «национальной идее», а о национальной идеологии и национальной практике современного политического государственного движения. Поэтому «историческая» еврейская национальная идея не могла самостоятельно предоставить все компоненты и элементы, требуемые политическому национализму в новое время; пример политического национализма, близкого по времени и по обстоятельствам, был, таким образом, необходим или как минимум нужен.

Мое утверждение, таким образом, состоит в том, что ревизионистское историческое сознание позаимствовало – сознательно и бессознательно – мотивы и образы из «культурного климата» Польши, чтобы суметь оживить, усилить и придать актуальность «оригинальным» национальным ценностям и символам. Возможно, подобие в характере этих ценностей и символов облегчило их прием и впитывание, а таким образом облегчило и их использование. У Польши учились, что национальному движению нужны, например, герои, и поэтому возник импульс искать в еврейской истории подходящих героев, которые смогут заменить героев близкой и более доступной истории – чужой истории.16

Ревизионистский Hebraismus Militantis развивался и формировался в Польше, пропитанной мотивами национальной романтики, национального героизма и национальной эсхатологии, двигающейся между полюсом отчаяния и полюсом мессианского ожидания; между реалистичной национальной политикой и мечтами о величии и славе в поиске компенсации за поколения унижения, угнетения и страдания. Между исторической памятью, героизмом и жертвенностью и чувством бессилия, сентиментальностью и ощущением конца и неминуемой катастрофы.17

Историография, беллетристика и система образования воспитывали культ польского легиона, культ польской военности и культ героя-вождя. Героизм, раздутый вне всякой пропорции относительно реальной мощи, превратился в литургию и джингоизм, исполненные риторического пафоса. Ревизионистская интеллигенция – которая училась в польских гимназиях, а частично и в польских университетах, потому что только аттестат польской школы позволял продолжение учебы в университетах – была особенно открыта влияниям этого духа, больше, чем любое другое поколение перед ней в еврейской общественной жизни в Польше, и для нее польский национализм был и интимным, «близким окружением», и чем-то вроде реализации образца конкретного еврейского исторического прошлого, находящегося в смутной литературной исторической памяти, и тоже желающего ожить.

На этом фоне я перехожу к обсуждению четырех аспектов заявленного сознания в различных кругах и у центральных фигур в ревизионизме относительно связи с Польшей и необходимости заимствования у нее ценностей и моделей поведения, и к нескольким из влияний этого сознания на политическую ориентацию ревизионизма.



II. Поэт-провидец и народ-мессия.

В рабочем движении Эрец-Исраэль изящной литературе иногда придавался статус «мобилизованной литературы». Литература воспринималась как обязанная выражать общественно-национальные ценности и «отражать» проблемы поколения и общества. Но только в ревизионизме поэту был дан выраженный статус пророка и провидца. Как в модели польской литературы, так и здесь поэт тоже воспринимался как провидец, ролью и предназначением которого является представление идеала освобождения как реального и выполнимого. Более того: согласно этой концепции, национальное движение не является «полным» и не может действовать как таковое, без того, чтобы в нем был поэт-провидец. Переход Ури Цви Гринберга из прессы рабочего движения Эрец-Исраэль в ревизионистскую прессу в конце двадцатых годов предоставил ревизионистскому радикализму своего «провидца», который во многом был его провозвестником и создателем. Не только идеологическое отдаление от рабочего движения Эрец-Исраэль привело Ури Цви Гринберга в ревизионистский лагерь, но и тот факт – по моему мнению – что реалистичная политическая культура рабочего движения не могла принять и усвоить модель поэта-провидца, открыто предъявляющего претензии на этот титул. В рядах ревизионизма Ури Цви Гринберг не стал уникальным явлением, незнакомым, неожиданным и даже громким. Наоборот, он стал и воспринимался в различных кругах движения таким же по образу и характеру, как польские поэты аналогичного статуса. Ревизионистская полуинтеллигенция так или иначе была знакома с произведениями трех поэтов «провидцев» (вещц – Wieszcz): Адама Мицкевича (A. Mickiewicz, 1798-1855), Юлиуша Словацкого (J. Słowacki, 1809-1849) и Зигмунда Красинского (Z. Krasiński, 1812-1859).18 В произведениях этих поэтов польская нация описывалась как нация без территории, изгнанная из своей страны, несущая крест своей судьбы, стоящая в центре мира, жаждущая мистической связи со своей землей, а также: нация, которая воскреснет из мировой катастрофы, обладающая сознанием «народа мессии», живущего в тоске по своему славному прошлому.19 Несомненно, можно найти ту же глубокую историческую модель и те же мотивы в национально-мессианской поэзии Ури Цви Гринберга, со всей ее уникальностью и особой мощью; но здесь нас интересует, как уже сказано, не определение мотивов и литературных моделей в самих произведениях, а заявленная идеология.

В декабре 1885 Шауль Пинхас Рабинович (Шефер) обратился с призывом к И. Л. Гордону, в котором он потребовал от поэта идти по следам Адама Мицкевича, писать о трагедии еврейского народа и укреплять его дух.20 В таком же тоне Ури Цви Гринберг рассказывает о своей беседе однажды ночью в Варшаве с Жаботинским. Тот сказал ему, что «так как у нас нет империи, я не прошу поэта из литературы империи; а, например, скажем, как в литературе нации, у которой было движение национального освобождения и мессианские чаяния; скажем, как Мицкевича».21

И действительно, принятие Ури Цви Гринберга в качестве поэта-провидца в ряды ревизионистского лагеря произошло только во второй половине тридцатых годов, и это тоже в основном в тех кругах ревизионистского движения, мировоззрение которых было национально-радикальным. В положении экзистенциальной неуверенности и глубокой пропасти между национальным брожением и национальными чаяниями и их реальным воплощением в жизнь в Эрец-Исраэль, как бы сложилось великое и напряженное ожидание поэзии прорицания и публицистики прорицания. Поэтому процесс принятия Ури Цви Гринберга как «провидца», в разных кругах, был быстрым, и уже в 1931 ревизионистская газета «А-ам» присвоила Гринбергу этот статус поэта-пророка,22 а в течение тридцатых годов сам поэт и его последователи-поклонники начали полностью разделять это чувство и веру. Ури Цви Гринберг, как известно, рассматривал сионизм как стихийное народное движение, выражающее не только абстрактные чаяния, но конкретную объективную нужду, которую следует направлять в русло освободительной исторической динамики; такое направление будет вестись поэтом-провидцем, политическим вождем и духовно-политической элитой. Поэзии прорицания предназначалась – согласно его мировоззрению – центральная роль в оформлении этой стихии, так как она была наиболее глубоким выражением коллективной души и «заглядывателем вдаль» самым незамутненным взором. Ролью поэзии было, таким образом, «пробудить голод к духовной пище в массах и кормить их из этих сосудов. До религиозности должно дойти отношение».23 Ключ к полному избавлению народа Израиля – стих!24

Мицкевич и Словацкий были поэтами, с которыми Гринберг сравнивал себя и своё предназначение как поэта-провидца, и с ними его сравнивали поклонники. Один из первых апостолов Гринберга Йегошуа Гешель Евин писал в 1932: «Ури Цви Гринберг это поэт царства Израиля, существуюшего на своей земле, точно так же, как Словацкий был поэтом на своей земле, несмотря на то, что над Польшей властвовал русский царь».25 Позднее он сравнивал его с Мицкевичем; если в поэзии Хибат Цион идея национального освобождения была только мотивом, писал он, то в поэзии Гринберга, как в поэзии Мицкевича, идея национального освобождения стала «законом»; то есть тотальным содержанием поэтического предназначения.26

И сам Гринберг тоже, как уже сказано, видел в трех польских «провидцах» - и главным образом в Мицкевиче – источник для вдохновения и подобия, потому что их поэзия прорицания говорила о национальном избавлении в космических понятиях. Позднее его поклонникам было удобно говорить о нем как об уникальном в своем роде «пророке»; в тридцатые годы не видели никакого принижения и умаления ценности и особенности в его описании как поэта-провидца по романтически-польской модели.26а


Subscribe

  • "Угар нэпа, нет того энтузиазма"

    В прошлом году мы говорили о том, что 646-я резервная десантная бригада в связи с переходом из 252-й дивизии ЮВО в новую "много-театровую" 99-ю…

  • "Вооруженным глазом"

    Как я писал в статье про генерала Джейкоба, "фотографии с церемонии подписания акта о капитуляции стали самым растиражированным визуальным образом…

  • «Генерал Джейкоб – еврей на службе Индии»

    «Но мы еще дойдем до Ганга, но мы еще умрем в боях, чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя» — Ближний Восток, Дальний Восток, пустыни, джунгли,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 12 comments

  • "Угар нэпа, нет того энтузиазма"

    В прошлом году мы говорили о том, что 646-я резервная десантная бригада в связи с переходом из 252-й дивизии ЮВО в новую "много-театровую" 99-ю…

  • "Вооруженным глазом"

    Как я писал в статье про генерала Джейкоба, "фотографии с церемонии подписания акта о капитуляции стали самым растиражированным визуальным образом…

  • «Генерал Джейкоб – еврей на службе Индии»

    «Но мы еще дойдем до Ганга, но мы еще умрем в боях, чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя» — Ближний Восток, Дальний Восток, пустыни, джунгли,…