Давид (david_2) wrote,
Давид
david_2

Categories:

«Аль-доми» - интеллектуалы в Эрец-Исраэль перед лицом Катастрофы, 1943-1945, часть II


3. Критика членами Аль-доми отношения ишува к Катастрофе.

С конца 1942 и до бермудской конференции, которая прошла 19-27 апреля 1943, ишув надеялся, что союзники окажут помощь евреям Европы. Но нулевые результаты конференции показали обратное. Членам Аль-доми казалось, что ишув разочаровался в возможностях спасения и вернулся к своим делам и раздорам, несмотря на свою боль о Катастрофе. На бурной встрече, которая состоялась в доме р. Биньямина в Иерусалиме, участники и сочувствующие анализировали отношение ишува к Катастрофе. Это было после того, как в Эрец-Исраэль пришло письмо Туси Альтман, члена руководства «А-шомер а-цаир» в Варшаве, в котором она обвиняла ишув в игнорировании происходящего в Европе.42

Выводом участников было то, что корень проблемы в отсутствии солидарности между частью народа, живущей в Эрец-Исраэль, и остальными его частями в рассеянии, и поэтому «всё наше внутреннее существование сомнительно, несмотря на действия возрождения», как сказал Бубер. Динур обвинял сосредоточенность на строительстве страны, из-за которой мы измеряли всё меркой ишува и страны, а не общееврейской. А Шнеерсон предложил психологическое объяснение: мозг не может воспринять трагедии такого масштаба, происходящие так далеко, поэтому, несмотря на боль и искреннее желание ишува действовать и спасти, шок парализует руки, и у многих еще остается иллюзия, что сообщения не точны и не совсем достоверны.43

Две основных претензии выдвинула Аль-доми к ишуву на этой и других встречах, в том, что говорили и писали ее члены: первая – что Катастрофа не потрясла жизненный уклад, и повседневная рутина продолжается между траурными собраниями и заявлениями.44 Сообщения из Европы и свидетельства беженцев, прибывших оттуда, тоже стали частью рутины. Что же касается молодежи, первого поколения избавления: студенты в Иерусалиме устроили бал на Пурим 1943-го года, А-кибуц А-меухад собрал тысячи молодых людей на хоровой слет в Эйн-Хароде, а А-кибуц А-арци возобновил народные танцы в Далии. Сионистское воспитание придало молодежи слишком много высокомерия к другим евреям, и слишком мало ощущения миссии и ответственности по отношению к ним.45

И вторая претензия: создалась непропорциональность между спокойной жизнью ишува и величиной трагедии и планированием и усилиями, которые нацисты прикладывали к уничтожению, и даже между военным усилием ишува и мобилизацией других народов на войну с нацистами.46 И не только это, но именно во время войны и Катастрофы заметна моральная деградация: беженцам сдают квартиры по завышенным расценкам, не посылают достаточно посылок в Европу и беженцам в Советском Союзе, разбогатевшие не жертвуют, распространяются спекуляция и обогащение на войне.47

Тот факт, что ишув не сорганизовался для соответствующих действий по спасению, бросает тень на всё сионистское предприятие: сионизм видел себя авангардом, готовящим убежище для спасения народа. И вот, когда народ возопил о спасении, ишув погружен в политические и партийные дискусии о способах подготовки убежища и об его образе, а пока пропадают миллионы. «Попробуйте расставить друг против друга, по точным датам, сообщения об уничтожении тысяч общин Израиля [...] а рядом с ними сообщения о расколах и дебатах в партиях и фракциях, и убедитесь во всем ужасе, скрытом в этих фактах, относительно всего нашего будущего [...] Мы забываем, что и в будущих поколениях будут смотреть и рассказывать, а также записывать все слова и действия, которые мы делаем ежедневно в эти дни [...] И я очень опасаюсь, что суд ближайших к нам поколений, суд наших сыновей о нас, будет весьма суровым».48

Претензии Аль-доми к руководству ишува были более конкретными: у духовного руководства нет чувствительности и чуткости к происходящему. Журналисты недостаточно выделяли сообщения о Катастрофе, поддались общей беспечности и не пытались пробудить общественное мнение, как им бы следовало сделать.49 А писатели – их статус упал, они больше не влияют и не ведут, как в начале сионизма, во времена Ахад а-Ама, Бренера и Гордона, а молчат и стоят вдалеке. Они обязаны критиковать общество в Эрец-Исраэль, и вместе с тем подбадривать и вселять уверенность. Их творчество должно реагировать на происходящее, и способствовать созданию атмосферы, подобаюшей трагедии.50

Тяжелая претензия была предъявлена р. Биньямином отдельно политическому руководству: он заявил, что из ишува во всех его слоях и кругах – в Гистадруте, в Национальном комитете, в Сохнуте, в университете, среди редакторов газет и т.д. – не нашлось ни одного человека, обладающего весом и способностями к действию, который бы при получении известий о Катастрофе отошел от всех своих дел и занялся исключительно спасением. Для всех спасение было побочным делом, добавка к их другим занятиям: к лаборатории Вайцмана, к оформлению политического будущего Бен-Гурионом, к «Ам овед» Берла.

К Вайцману р. Биньямин направил прочувствованное обращение выйти из лаборатории к народу, посвятить хотя бы один месяц своего времени, и попытаться спасти остаток Израиля и честь Израиля. В этом обращении, хотя оно и было составлено со сдержанностью и уважением к обожаемому президенту Сионистской федерации, слышалось, что Вайцман предпочитал, по мнению р. Биньямина, посвящать основную часть своего времени другим делам.51

Бен-Гурион был полностью погружен в политическое будущее ишува, и члены Аль-доми не считали правильным обращаться к нему и просить, чтобы он полностью отдался спасению, но требовали от него, чтобы он был в курсе происходящего, и влиял на других, чтобы те действовали. Шнеерсон регулярно посылал Бен-Гуриону статьи и брошюры Аль-доми и сообщения о ее деятельности, и получал от него ободряющие ответы. Перед бермудской конференцией р. Биньямин долго беседовал с Бен-Гурионом, описывал сделанное, предлагал различные идеи, и особо подчеркнул необходимость приготовления крупной суммы денег для момента, когда появятся возможности для спасения. Бен-Гурион пообещал свою поддержку в целом, и свое участие в сборах средств на спасение. Он также предложил р. Биньямину поехать в США и потребовать от тамошнего еврейства организовать действия по спасению и сбору средств. Р. Биньямин продолжал эту линию относительно Бен-Гуриона и после их встречи: защищал его от обвинений, что он игнорирует Катастрофу, а с другой стороны не колебался требовать от него действий и даже серьезно упрекать его.52

Но из всех личностей в ишуве наибольшее разочарование Аль-доми принес Берл: он поддерживал ее создание, помогал ей деньгами, поддерживал в подчеркивании сообщений о Катастрофе, выпустил в издательстве «Ам овед» серию книг под заголовком «С костра», целью которой было донести до ишува происходящее в Европе, и поднимал тему спасения по разным случаям, возможно, более, чем другие лидеры; он казался наиболее подходящим для того, чтобы возглавить проект спасения большого масштаба, в том числе и потому, что в годы войны он не занимал официальной должности, оставление которой нанесло бы ущерб делам ишува; и все-таки он не ответил согласием на увещевания Шнеерсона и р. Биньямина и не оставил своё занятие «Ам овед» ради дела спасения. Об этом р. Биньямин написал в «Обвинительном письме», после смерти Берла: «[...] Ты должен был быть главным и первым [...] но тебя не было в день преступления и катастрофы [...] ты разочаровал, как остальные [...] ты издал много книг – в дни ужасной катастрофы, и поэтому «Ам овед» стоил нам десятков тысяч жизней». Это тяжелое обвинение, разумеется, вызвало реакцию, но она не могла смягчить разочарование Аль-доми.53

Другие претензии были выдвинуты к руководству в целом – что оно не задействует ишув настолько, насколько он хочет действовать ради евреев Европы, и есть опасность, что общество привыкнет ждать действий, инициированных сверху; политическое руководство чуждается интеллектуалов, и отвергает и их критику, и их вклад; руководства различных партий в ишуве не способны отложить на некоторое время разногласия между собой и внутри себя, и сплотить ряды для единого предприятия по спасению, организованного и эффективного. И в целом – руководство ишува полностью занято другими делами, а уничтожение продолжается. «Ах, если бы и Гиммлер, Геббельс и Геринг так же медлили с уничтожением, как наши функционеры [...] которые пребывают в расслабленности и двигаются сдержанно, как небожители, как будто еще не вечер».54


4. Спор между Аль-доми и Ицхаком Гринбоймом, председателем Комитета спасения.

Как мы помним, две организации – Комитет спасения и Аль-доми – были созданы параллельно в конце 1942. Члены Комитета спасения, в частности председатель Ицхак Гринбойм, чувствовали себя задетыми самим фактом создания Аль-доми: еще прежде, чем Комитет спасения приступил к работе, кто-то уже уверен, что он не будет работать, как следует, и собирается оказывать на него давление. Резкая критика Аль-доми после ее создания отражала и мнения других людей в ишуве, и добавляла Комитету спасения проблемы к тем проблемам, которые у него уже были. Гринбойм опасался распыления действий по спасению, если будет создано несколько мелких организаций, которые будут действовать самостоятельно. Поэтому отношения были напряженными с самого начала.

Аль-доми постоянно следила за деятельностью Комитета спасения, через людей, которые заседали в нем либо были к нему приближены, как Ш. З. Шрагаи, который был членом президиума Комитета спасения, а также активистом Аль-доми в Иерусалиме. В марте 1943 организация репатриантов из Центральной Европы избрала доктора Менахема Ландау, одного из основателей и активистов Аль-доми в Тель-Авиве, как своего представителя в совете Комитета спасения. На заседаниях он вел собственные протоколы, и сообщал их содержание Аль-доми. Йегошуа Соферский, рав Ицхак Меир Левин и Биньямин Минц, члены президиума Комитета спасения, соглашались с направлением Аль-доми и представляли ее идеи на заседаниях комитета. Видимо, и Элиягу Дубкин, из глав отдела репатриации, прислушивался к Аль-доми и посвящал много усилий посредничеству между ней и Гринбоймом.55

На основании информации, собранной членами Аль-доми, они пришли к выводу, что Комитет спасения это бессмысленная организация. Собрание было, по их мнению, слишком широким органом, который слишком редко собирался, и занимался сентиментальной болтовней. У президиума комитета не было полномочий для реальных действий. Так как в политическом аспекте он зависел от решений правления Сохнута и его политического отдела, а в финансовом – от казначейства Сохнута и фонда мобилизации и спасения. Президиум был составлен из представителей различных организаций – правления Сохнута, Национального комитета, Новой сионистской федерации, Агудат Исраэль – которые не могли принимать решений, не посоветовавшись с теми, кто их послал, и эти представители, по словам р. Биньямина, были частично весьма преданы делу спасения, а частично – «дремали». Атмосферу, которая царила, по их словам, в учреждениях Сохнута, члены Аль-доми всячески критиковали и описывали ее как официальность и холодность, философию отчаяния, идиотизм, равнодушие, безответственность, и так далее и тому подобное.56

Только у Гринбойма, как члена правления Сохнута, было больше возможностей для деятельности, но он занимал и многие другие посты. Не может быть, говорила Аль-доми, чтобы один занятый человек, каким бы способным и болеющим за дело он ни был, решал в вопросах спасения, и стоял во главе учреждения, неверно организованного. Личность и взгляды Гринбойма тоже не квалифицировали его, по мнению Аль-доми, быть председателем Комитета спасения. Хоть у него и были необходимые для этой должности качества, как то добрая воля, редкая работоспособность и ясность мысли. Но его излишняя уверенность в себе и своей правде приводила к тому, что он полностью отрицал своих противников и критиков, и к невозможности сотрудничества с друзьями по работе. И действительно – свое мнение Гринбойм высказывал в резкой и категоричной форме, и не раз после его высказываний поднималась общественная буря.57

Между Гринбоймом и Аль-доми были резкие споры и по теоретическим вопросам, как причины Катастрофы и стойкость еврейского общества в Европе. На одном из собраний писателей Динур высказал мнение, что Катастрофа уникальна не только своим географическим и численным масштабом, но и тем, что кровь народа стала разрешена официально, и его уничтожение это центральная ось идеологии и аппарата государства. Убийство это высшая точка древнего процесса, и после него убийцы и стоящие в стороне продолжат искать себе оправдание. Гринбойм, выступавший после него, процитировал экономическое объяснение, немецко-польское, согласно которому еврейские ремесленники и торговцы вытеснили влияние немецких горожан в славянских странах в средние века; и сейчас немцы обязаны, с помощью славян, выкорчевать своих исторических противников. Или другое объяснение: юденраты подозревались в сотрудничестве с немцами, и поэтому другие подполья, например польское, уклонялись от оказания им помощи; из-за статуса евреев в мире как народа, который не воюет вместе со всеми воюющими народами, нацисты не считают евреев людьми, и поэтому их кровь позволена. Евреи начали защищаться слишком поздно, после того как «человеческий образ был стерт с евреев Польши и евреев, которые были туда высланы», и их пассивность это не только жгучий позор, но и предлог для последующих атак нацистов.58

Такие мнения, высказанные Гринбоймом, выглядели для членов Аль-доми как выражение неспособности постичь глубину и серьезность европейских событий, и как поспешный приговор, вынесенный свысока и издалека. «Наши братья и сестры пали в своей битве, в мировой битве, даже если не сражались с оружием. Само их существование было упорной и великой битвой против хищного зверя», как сказал Бубер.59 Своим пронзительным взглядом члены Аль-доми поняли иррациональную апокалиптическую концепцию, во имя которой нацисты вышли против еврейства, и поняли, что здесь один мир ценностей стоит против обратного ему мира, миры, у которых нет никакой возможности сосуществования. Видимо, в этом один из корней дискуссии, продолжающейся до сих пор, и которая без сомнения еще продлится, о стойкости евреев Европы. Гринбойм выражал позитивистско-материальный подход, измеряющий поражение и успех согласно тому, что видно глазу, и согласно результату, а Аль-доми выражала моральный подход, видящий вознаграждение в самой борьбе. Та часть ишува, которая защищала себя с оружием в руках, когда это было нужно, обвиняла потом европейское еврейство в том, что оно пошло как скот на бойню, тогда как Аль-доми понимала безысходность и одиночество, с которыми столкнулось общество, осужденное его преследователями как олицетворение зла в мире.

Разница между взглядами Гринбойма и Аль-доми была особенно глубокой в вопросе о месте, которое должно занимать спасение в сионистской деятельности в Эрец-Исраэль. Сказанное Динуром на собрании, где он спорил с Гринбоймом, представляет суть Аль-доми: «Мы обязаны спасать всеми силами [...] на нас обязанность спасти дом Израиля». Тогда как по мнению Гринбойма не это долг, возложенный на ишув: рассеяние вручило ишуву строительство страны, и Сохнут отвечает за этот залог. Борьба за избавление страны не вытекает прямым образом из самого факта Катастрофы, и не соединяется прямым образом с действиями ради рассеяния. Если надо решить между ними – сионизм важнее, и он превыше всего – «жизнь ишува, его потребности и тревоги стоят прежде этой катастрофы, настигшей рассеяние во всей Европе».60

Гринбойм высказывал это свое мнение категорично и не склонялся перед противниками. Тем не менее, в его позиции произошло некоторое смягчение в начале 1944: Бубер обвинил тогда руководство в том, что оно использует Катастрофу в политических надобностях; это недопустимо с моральной точки зрения, даже если речь идет о наших важнейших политических целях. Организация траура и протеста в ишуве, чтобы создать давление для достижения целей, которые не были достигнуты до тех пор другими средствами, вредит спасению и не помогает ему. Гринбойм ответил, что нет порока в сочетании вопроса Эрец-Исраэль с вопросом спасения, ведь Эрец Исраэль это убежище для беженцев. Война за наше право на свободную репатриацию это и есть война за спасение оставшихся из Европы, и кто разделяет эти две задачи народа в это время, тот доказывает, что не понимает требований момента.61 Но Аль-доми не стремилась к свободной репатриации как к одному из путей к спасению, а к спасению прежде всего, без связи с иммиграцией именно в Эрец-Исраэль.

Из этого принципиального различия следовали и другие разногласия между Аль-доми и Гринбоймом по практическим вопросам, таким как распределение средств. Р. Биньямин пытался в течение месяцев убедить Гринбойма, что следует прекратить созидательную работу в стране, и посвятить все деньги Керен а-Есод, Керен Каемет и фонда мобилизации и спасения исключительно спасению. Гринбойм ответил: «Нет, и я говорю еще раз нет [...] Надо встать против этой волны, отталкивающей сионистские действия во второй ряд».62 Дискуссия шла и по вопросу публикации всей правды о масштабах Катастрофы, как требовала Аль-доми. Как мы помним, Сохнут, и в частности Гринбойм, обвинялись в «замалчивании» - в том, что они получили проверенные сообщения о происходящем еще в середине 1942, и скрывали их в течение нескольких месяцев от общественности. Гринбойм защищался, заявляя, что ишуву была хорошо известна как минимум часть картины, из прессы, но сообщениям было трудно поверить, особенно потому, что продвижение немцев в Северной Африке в то время поставило ишув перед опасностью и отвлекло его внимание.63

Гринбойм возражал против проведения дней траура и демонстраций, как, например, демонстрации, запланированной в качестве протеста против результатов бермудской конференции. Хорошо, что общество немного порадовалось, сказал он, и прекращение его радования не поможет евреям Европы. Этот взгляд вызвал резкие нападки Аль-доми и ее сторонников, как выражение бесчувствия к трагедии рассеяния.64 Гринбойм категорически отвергал предложения реорганизовать Комитет спасения, больше информировать участников о происходящем и позволить им больше действий. На требование уволиться с других постов, как настаивала Аль-доми, он вообще не ответил, а на ее предложение назначить дополнительных членов в Комитет спасения, всё время которых будет посвящено спасению, ответил, что они сойдут с ума от отсутствия возможностей для деятельности. Он был уверен, что то, что можно сделать – делают, а что не делают – то и нельзя сделать. Аль-доми была совсем в этом не уверена.65

Всё это дисквалифицировало Гринбойма в глазах Аль-доми в качестве председателя Комитета спасения. Гринбойм был очень задет критикой против него, и отвечал на нее с болью: претензии и обвинения против него проистекают из нереалистического видения действительности, в которой находится ишув, действительности слабости, ограниченных средств, зависимости от британцев и союзников, трудностей, причиненных войной, и изоляции против враждебного мира. «Упрекатели», как он называет Аль-доми и ее сторонников и других своих критиков, уверены, что если бы руководство ишува хотело, можно бы было преодолеть любое препятствие. Они не понимают, что никакая пропаганда не убедит кого-то, у кого нет реального интереса помочь. Они не знают, скольких жертв и средств стоит любое мелкое действие по спасению, съеживающееся до микроскопических размеров в сравнении с масштабами Катастрофы.66

Критика Гринбойма частично справедлива. Иногда члены Аль-доми выражались слишком резко и в тяжелых выражениях, когда обвиняли руководство, что оно могло предотвратить часть уничтожения и не сделало этого: «”Ам овед” стоил нам тысяч жизней» и тому подобное. Из их слов можно было понять, что ишув и его руководство это решающая и управляющая инстанция по действиям по спасению, а не инстанция, подчиненная доброй воле союзников, политике Белой Книги и условиям войны. Складывается впечатление, что Аль-доми и другие были рассержены возмутительными высказываниями Гринбойма, но не проверили, совпадают ли его действия с высказываниями, или он все-таки вкладывал в спасение больше, чем признавал, или чем было видно снаружи. Без такой проверки трудно понять, как мог он, один из главнейших лидеров польского еврейства, вынести ему приговор с такой категоричностью, и не видеть в его спасении главную и центральную задачу, и почему он продолжал возглавлять Комитет спасения, когда эта должность приносила ему только критику, нападки и разочарования. Возможно, Гринбойм был адресом для ярости ишува, не в силах которого было спасти.

Но Гринбойм упустил в своем ответе основной момент в требованиях Аль-доми, которая проповедовала, что действия по спасению евреев Европы не должны вестись реалистическим и рассчитанным образом, согласно возможностям ишува, а следует делать всё, даже нелогичные вещи, не принимая в расчет практические возможности спасения. И это по двум причинам: во-первых – возможно, есть тень надежды, что если будет сделано всё, найдутся дополнительные пути спасения. И во-вторых – мы никогда не узнаем, сколько жизней мы могли спасти, если бы напряглись до предела возможностей; может, мы бы спасли еще только считанные тысячи, но мы и наши дети после нас знали бы, что мы попробовали всё, и наш национальный, сионистский и человеческий образ вышел бы с честью из экзамена Катастрофы.


5. Вклад Аль-доми.

Просматривающий документы, оставленные Аль-доми после себя, не может не почувствовать уважения к ее членам: большинство из них были немолодыми людьми, часть из них и нездоровыми. У них не было никакой финансовой и организационной поддержки, и тем не менее они горячо повторяли свое мнение: предупреждали, писали, обращались, напрягая все силы, без партийных или личных расчетов. Это была горстка интеллектуалов с разными мнениями и разным личным темпераментом, но в их словах видно взаимное уважение между участниками, и желание действовать ради совместной цели. Вопрос, каков был их вклад как группы, и в какой степени они преуспели в возложенной на себя миссии. Следует разделять между оценкой, полученной ими в то время, и нашей оценкой сегодня, поколение после Катастрофы.

Аль-доми подвергалась резкой критике в два года своей деятельности: нетрудно было видеть в этой компании, в большинстве своем профессоров и докторов, высокомерных интеллектуалов, докучливых праведников, проповедующих другим. Резкие и критические выражения, которыми они бросались, не способствовали вызыванию благожелательных чувств к ним в обществе, а пробуждали в нем ощущение, что они присвоили себе монополию на горе и боль. Особый для каждого из них стиль письма и речи – этот на иврите мудрецов, а этот сложным историко-философским анализом – не облегчали представление их идей как реальных. У меня нет сомнения, что когда Гринбойм, нерелигиозный рационалист, получал письмо, в котором вместе с основными идеями о спасении были отрывки из Писания и притчи на арамейском – то его одолевало острое желание выбросить письмо в корзину. Члены Аль-доми хорошо ощущали критику по отношению к себе, и в их бумагах можно прочесть их возмущение Комитетом спасения, отталкивающим их снова и снова, письмами, на которые не получено ответа, и людьми, не пришедшими на заседания, финансовой помощью, обещанной месяцы назад и не полученной, и личными нападками в прессе. Неоднократно их одолевало чувство одиночества верящего в идею, у которой нет сторонников.

Тем не менее, мне кажется, что Аль-доми преувеличила в культивировании этого чувства одиночества: в ишуве были люди, ценившие ее деятельность и видевшие в ней силу, пробуждающую мысль, и даже адрес для предложений действия; это можно видеть в различных высказываниях в прессе, на съездах писателей и в письмах членам группы. Руководство тоже ее не игнорировало. В верхушке Гистадрута к Аль-доми прислушивались Ремез, Голда Меирсон, Шазар, Шпринцак и Берл. Шерток, Бен-Гурион и Гринбойм – хотя и возражали против их мнений и предложений и были задеты резкой критикой членов Аль-доми – тоже не пренебрегали ими, уважали их масштаб как личностей, и были готовы спорить с ними устно и письменно, публиковать информацию и посылать телеграммы от их имени.

Удручающая картина, нарисованная Аль-доми, об отношении ишува к Катастрофе, тоже выглядит преувеличенной: уже тогда были писатели, которые писали и говорили о Катастрофе с не меньшим упреком и болью, чем Аль-доми. Были места и дома в ишуве, где беженцев принимали с распростертыми объятиями, и не экономили на пожертвованиях на фонды по сбору средств и посылки. Наоборот: специальные сборы средств на спасение были успехом сами по себе, а также увеличили пожертвования в фонд мобилизации, когда поступления в него снизились. Успешным было также мероприятие «Зимнее платье», в рамках которого была собрана одежда для прибывших беженцев, либо для беженцев, бывших еще в других странах. Были в ишуве и другие «функционеры спасения», которым Катастрофа не давала покоя: многие вызывались добровольцами для различных предприятий и выдвигали разные предложения Комитету спасения и правлению Сохнута. Не надо забывать призвавшихся в британскую армию и в Бригаду, чтобы воевать с нацистами, парашютистов и посланников в Стамбуле, Женеве и в других местах, и работников Мосад ле-Алия, и организаторов Брихи, и многих других. Всё это, то есть реакцию людей в ишуве как отдельных личностей, Аль-доми игнорировала, когда проводила самоанализ. Спрашивается, как можно, если вообще можно, определить уровень потрясения и траура в жизни каждого отдельного человека.

Но критика Аль-доми попала в точку относительно ишува как общества: ишув не изменил свой образ жизни и не вышел из себя из-за Катастрофы: он не перестал вкладывать лучшие силы во внутренние и партийные проблемы; не был услышан призыв заморозить на время созидание и мобилизовать главную часть ресурсов и сил для спасения, наоборот: 1943 и 1944 были годами прогресса в промышленности, строительстве и поселенчестве в Эрец-Исраэль; не поднялся лидер, полностью посвятивший себя спасению, и не была создана работоспособная и эффективная организация по спасению. Это можно сказать без связи с реальными возможностями успеха спасения, и в этом нет ни капли преуменьшения вклада тех многих людей в ишуве, которые отдались деятельности по спасению в Эрец-Исраэль или рисковали собой за границей.

Аль-доми была права и по отношению к руководству: она понимала, что сионистский идеал это всё для Бен-Гуриона, и нет смысла нападать на него за это. Она нападала на Вайцмана и Берла, которые не посвящали в годы войны все свои силы общественной работе, хотя они обладали большим личным и моральным весом и огромной популярностью – Вайцман особенно у политиков и евреев в западном мире, а Берл в ишуве. Берл был близким и любимым другом Бен-Гуриона, и если кто-то мог повлиять на Бен-Гуриона, то это Берл. Сегодня трудно понять, почему Вайцман и Берл не видели в спасении величайший вызов для еврейского вождя; ведь глубокое отношение их обоих к беде своего народа несомненно. Этот вопрос, как и вопрос отношения Гринбойма к Катастрофе, еще требует выяснения.67

Аль-доми обращалась с требованиями к вождям и руководству в целом, но не ввязывалась в партийные дискуссии. По ее мнению, вопрос спасения мог быть и должен был быть выше любой политической дискуссии, как это и было для самой Аль-доми: она создала интересный политический феномен, когда в домах главных раввинов встречались члены Брит Шалом и Агудат Исраэль с лидером ревизионистов и с членами Ахдут а-Авода и Поалей Цион, и все вместе пытались повлиять на работу национальных учреждений. Следуя этой тенденции сплочения рядов, Аль-доми уклонялась от дискуссий, бурливших в обществе: замалчивало ли руководство сообщения о Катастрофе? Использовалась ли Катастрофа для продвижения вопросов «государства в пути»? До каких пределов можно было оказывать давление на британцев, чтобы они оказали помощь спасению? И так далее. Уклонение от обсуждения вопросов, по отношению к которым мнения партий в стране разделялись, снижало ценность общественной дискуссии, пробужденной Аль-доми, и придавало ей общий и недостаточно определенный характер.

Само отношение к Аль-доми, положительное либо отрицательное, привело к некоторому успеху их миссии, так как по его следам тема спасения попала в заголовки. Но в основном Аль-доми не преуспела в воплощении своих предложений, которые, возможно как раз из-за того, что они были серьезными и точными, было трудно принять и осуществить. Аль-доми требовала изменения в образе жизни и порядке приоритетов: не созидание ишува в Эрец-Исраэль как лелеемое предприятие рассеяния в Европе, а спасение рассеяния ишувом. Аль-доми неверно оценила боль и замешательство, причиненные политическому руководству вопросом, не подвергнет ли изменение в порядке приоритетов опасности достижения ишува, и не приведет ли сосредоточение на спасении к растрате небогатых ресурсов, к опустошению ишува от молодежи, которая может его защитить, к открытому столкновению с британцами без того, чтобы ишув был к нему готов. С этими двумя препятствиями – боязнью подвергнуть опасности достижения ишува, и его малыми возможностями спасать самостоятельно – Аль-доми не желала считаться, и поэтому Гринбойм обвинял ее в отсутствии политического реализма, тогда как Аль-доми полагала, что ни в каком политически-сионистском достижении нет смысла и содержания, пока народная беда является незначительным вопросом для занимающихся делом сионизма.

С расстояния времени складывается мнение, что вклад Аль-доми не должен измеряться по отношению к ней в годы ее деятельности, или по успешности осуществления ее предложений. Ее основным вкладом была попытка указать на главные проблемы, поднятые Катастрофой. Возможно, это была первая, если не уникальная, попытка понять Катастрофу и ее последствия в то время, как она происходила. Каждый из членов придал обсуждениям свой особенный взгляд. Масштаб личности участников и их размышления в годы до Катастрофы по историческим, общественным и моральным проблемам придали их дискуссиям глубину и объем.68

Проблемы, которые обсуждались членами Аль-доми, и сегодня кажутся нам наиболее значимыми: место личной инициативы, эффективной пропаганды и интеллектуала в современном мире; геноцид как повторяющееся явление в двадцатом веке – не отменяя уникальность Катастрофы;69 различение между получением отрывков информации и их усваиванием и созданием из них картины; Катастрофа как настолько непостижимое человеческим пониманием событие, что возникает опасение, что в нее не будут верить, и что она забудется, если не будет объясняться и напоминаться всеми средствами (отсюда идея Яд-Вашем); Катастрофа как выражение универсального кризиса ценностей - борьба между образом человека как носителя моральных ценностей и попытками нацистов стереть этот образ; сионизм как решение вопроса антисемитизма и рассеяния, несмотря на трезвое знание, что антисемитизм это проекция страхов и проблем антисемитов, и поэтому он продолжит существовать; резкие перепады в национальном настроении, от гордости за достижения и надежды на будущее до уныния и раздробленности; еврейская стойкость в Катастрофе как выражение сил, скрытых в еврействе; и вопрос отношения ишува к спасению и Катастрофе, который на дальнее время, по моему мнению, важнее вопроса о реальных возможностях спасения.

В этом, таким образом, главный вклад Аль-доми: указание на вопросы, исходя из широкого и углубленного взгляда на эпоху. Еще один вклад группы это эмоциональный призыв к ишуву и миру не стоять в стороне, не заниматься высчитываниями, и посвятить все силы спасению братьев, находящихся в смертельной опасности – призыв, в котором, возможно, нет политической трезвости, но есть жар чувств и любви к народу.


Subscribe

  • Blue Flag 2021

    Продолжается международное авиационное учение Blue Flag с участием ВВС Израиля, США, Германии, Великобритании, Франции, Италии, Греции и Индии.…

  • Синайская кампания 1956

    Записал с Алексеем Арестовичем беседу о Синайской кампании 1956-го года. https://www.youtube.com/watch?v=8NnE8umjpoU

  • Blue Flag 2021

    17 октября на авиабазе "Увда" началось очередное международное авиационное учение Blue Flag. Эти учения проводятся раз в два года, в этом году вместе…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments