September 24th, 2009

скоко-скоко?

"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - V


Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста.


Содержание:

I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2).
II. Поэт-провидец и народ-мессия.
III. Вождь-политик, создатель нации.
IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье.
V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя.

Предыдущая часть.


Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме
в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей


Яаков Шавит.




V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя.

Эта глубокая духовно-культурная связь была не только базой, породившей со своей стороны аутентичные национально-героические ценности, и сыгравшей таким образом роль повивальной бабки и посредника в короткий переходный период, пока собственная национальная культурная система сможет поддерживать себя самостоятельно; она была также базой и оправданием для безоговорочной поддержки польской политики и базой для польской ориентации Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя – которые принимали различные формы.

Польша воспринималась ревизионистами так же, как польскими националистами: сильное амбициозное национальное государство, борющееся за то, чтобы занять подобающее ему место в международной системе сил в Европе, и даже в колониальной системе вне Европы. У Польши сионистское руководство должно было учиться, как вести политику национальной гордости и силы, несмотря на то, что в реальном аспекте оно не имело такого же статуса.57 Жаботинский патетически выразил это предположение относительно того, что Польша является сильной военной державой, за год до того, как началась вторая мировая война:

«Еще два месяца назад в мире царило мнение, что есть один большой железный кулак, который сможет сокрушить всё и баста. И вот встала одна страна, и не самая большая из стран, одна страна, которой это несомненно запишется к хвале и славе на скрижалях истории, и сказала: “а мы будем сражаться”, и этим словом она наконец-то пробила брешь в том кулаке».58

Примерно за месяц перед тем, как разразилась война, «Омар ла-ам» написал 29 июля 1939 с полной уверенностью, что Гитлер должен будет считаться «с военной силой Польши» и с ее готовностью воевать, и поэтому он готов к важным уступкам.

Не на публике Жаботинский был гораздо скептичнее, чем на публике. Своему другу Шехтману он написал 28.2.1939, после визита польского министра иностранных дел Юзефа Бека (J. Beck) в Лондон, что в глазах Британии Польша хоть и большая и важная держава, и Бек может – возможно – оказать давление в Британии ради сионистского дела, но ему было также ясно, что Польша зависит от Британии, а не наоборот, и очень нуждается в ее помощи. Поэтому, заключил он с большой долей реализма, если действительно будет польское давление в Лондоне, оно будет бесполезным, если будет идти против британского интереса,59 как и оказалось.

Есть многие параллели, и не случайные, между настроениями в Польше в конце тридцатых и настроениями среди ревизионистов после плана раздела июля 1937, и еще более после Белой Книги мая 1939. И здесь, и там два национальных движения преданы, потому что «предательский Альбион» обманул их. Ревизионисты неоднократно хвалили польские заявления относительно того, что Польша это независимое государство, которое имеет право вести свою внутренню и внешнюю политику согласно своему разумению и своим интересам. Ури Цви Гринберг даже посчитал правильным сравнить политику Польши по отношению к ее различным меньшинствам с политикой Британии по отношению к еврейскому ишуву в Эрец-Исраэль – сравнение в пользу Польши! «Варшава» - писал он, с немалым волнением, - «подняла флаги». Польша видит себя независимой, и у «чужих царств» нет права вмешиваться в ее политику относительно ее собственных граждан. Польша может вести себя с ними, как захочет. Сионизм не может жаловаться, и у него нет причин жаловаться, потому что евреи это меньшинство, не имеющее территориальных стремлений в Польше – но имеющее территориальные стремления в Эрец-Исраэль. В отличие от этого, у британского правительства есть четкое международное обязательство на территории, которой оно не владеет.60 Здесь, кстати, дается ясная легитимация отказу Польши от своих международных обязательств в «Договоре о меньшинствах» после первой мировой войны, и это из-за стремления оправдать то, что кажется автору национально-суверенной политикой, демонстрирующей национальное «властвование», которому не может быть нарушений и помех кем-либо снаружи. Сионизм в Эрец-Исраэль должен поэтому относиться к арабам в стране, как поляки относятся к ирредентистским меньшинствам в Польше!

Из этого взгляда на Польшу и ее политику следовало, разумеется, и предположение, что Польша будет способствовать – и сможет способствовать – еврейской иммиграции в Эрец-Исраэль в рамках Лиги Наций в Женеве, и даже сможет добиться там успехов, вопреки позиции британцев. Поляки должны были быть адвокатами и архимедовой точкой опоры сионистской судьбы в конце тридцатых.61

Чем более приближались стрелки невидимых часов к нулевой отметке конца августа 1939, тем больше усиливалось обоюдное чувство, что и Польшу и сионизм бросили на произвол судьбы.62 Поэтому, например, «Трыбуна народова» восхищается 31.3.1939 заявлением президента Польши, что «мы (Польша) не связываем наше будущее и нашу судьбу ни с чьей опекой, потому что знаем, что свобода это результат вечного боя, устланного жертвами». Это настроение, родившееся в Польше из глубокого национального и политического отчаяния, подготовило почву – в числе других факторов – в радикальных кругах в БЕЙТАРе и ЭЦЕЛе для выступления против британской ориентации Жаботинского и разговоров о «нейтралистской» ориентации, то есть: другой, анти-британской ориентации.


***


Когда на Польшу опустилась ночь, и на польское еврейство пала тьма, ревизионистские надежды резко оборвались. Ночь резко опустилась на иллюзию силы Польши и на ее возможность совершить революционный поворот в истории сионизма. Она опустилась и на ревизионистскую иллюзию, укорененную в глубоком и остром желании спасти еврейство Польши – желании, которое нашло себе русло и надежду в напрасных ожиданиях и беспочвенных планах. Хотя и остались мерцающие остатки иллюзии и попыток сотрудничества и в дни войны,63 и хотя ревизионистская историография и описывала поздние тридцатые как трагически потерянные годы; как годы, когда тикали часы еврейской судьбы. Но у ревизионизма – в основном радикального – не было возможности завершить свои «приготовления» к походу для завоевания страны, чья армия двинется в путь с польской земли. Сама Польша – как образцовая культура – как будто стерлась из ревизионистского сознания и ревизионистских сочинений, и отодвинулась глубоко в забвение. Только политические противники иногда напоминали о подобии ради нападок. И тем не менее, перед нами центральная глава в истории еврейской национальной политической культуры нового времени; и важный аспект для понимания политической культуры правого крыла сионизма.


Collapse )