September 23rd, 2009

скоко-скоко?

"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - IV


Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста.


Содержание:

I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2).
II. Поэт-провидец и народ-мессия.
III. Вождь-политик, создатель нации.
IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье.
V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя.

Предыдущая часть.


Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме
в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей


Яаков Шавит.




IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье.

Напряженность в конце тридцатых годов между этосом и мифом организованной военности, идеями захвата и вооруженной войны за национальное освобождение с помощью регулярных легионов армии (и даже в сотрудничестве с союзной державой) и этосом и мифом террориста-революционера и практики террористического политического подполья оказала наибольшее и самое глубокое влияние на историческое сознание и политическое поведение ревизионизма.

Как уже сказано, наибольшая часть сионистского движения проявляла антипатию к культу военности и культу солдата в Польше Пилсудского, вместе с самым глубоким отстранением от романтического и мессианского аспекта в польском национализме, а также от его актуально-политических проявлений. Многое из этого военного энтузиазма выглядело поверхностным, внешним, и главным образом: не реальным. Сионистское рабочее движение – и не только оно – не могло видеть в армии и в обожании армии будущий консолидирующий и интегративный элемент нового еврейского общества.

В еврейском обществе Польши было уважение к легенде польского легиона времен наполеоновских войн, а затем времен польского восстания 1830-31.43 Но только ревизионисты – и главным образом члены БЕЙТАРа, Брит а-хаяль и затем ЭЦЕЛя – усвоили для себя этот миф и этос как часть своего политического и идеологического существования, и видели в них модель для подражания и воплощения и в сионистском существовании. Можно даже сказать, что перед нами типичный случай «зависимой группы меньшинства» (dependent minority group), которая стремится скопировать и усвоить определенные нормы, которые кажутся ей центральными в ее окружении, при этом преувеличивая в копировании и относительно окружения, и тем более по отношению к обстоятельствам своего существования в этом месте и в это время.

Польша была единственной территорией, где БЕЙТАР и Брит а-хаяль (основанный в 1932 как организация еврейских отставных солдат польской армии и присоединившийся к Союзу сионистов-ревизионистов) могли на практике осуществлять идею военности Жаботинского. Речь идет, разумеется, не о военной организации и регулярных военных учениях, а о создании полувоенных структур, соблюдающих главным образом ритуалы военного церемониала. Эта военность воспринималась Жаботинским как часть того необходимого воспитательного процесса, главным смыслом которого было изменить образ и внутреннюю суть еврейского человека рассеяния, с намерением обучить его быть членом регулярной армии на будущее. Только формально гнезда (ячейки) БЕЙТАРа должны были быть ядром мобилизации в новые еврейские легионы – когда они будут созданы и призваны под знамена воевать плечом к плечу с Британией.

Но эта полувоенная деятельность БЕЙТАРа и Брит а-хаяль воспринималась в тридцатые годы радикальным крылом ревизионизма как глубочайшее выражение еврейского народного национального-мессианского брожения в Польше. Накопление военной силы воспринималось не в прагматично-практических терминах, а в мета-исторических и эсхатологических. Так образовался огромный разрыв между эсхатологической военной риторикой и реальной силой и практическими возможностями. Так, например, Ури Цви Гринберг писал после съезда членов Брит а-хаяль в Варшаве в ноябре 1938, что «у нас уже есть в Союзе сионистов-ревизионистов и БЕЙТАРе здесь в Польше тот трумпельдорский элемент, в котором нуждается наше мессианское движение – этот элемент можно представить империи, которая захочет нас в качестве партнера... Вот достижение: мы можем предстать перед форумом заинтересованных государств и ясно говорить и открыто показать: что мы и каковы наши возможности, проклятие той стороне, которая станет во главе народа и не ухватит чудесный миг, логичный приказ момента».44

Вопреки мотивам в его поэзии прорицания здесь речь идет не о «легионах Бар-Кохбы», выходящих на войну восстания против «британского захватчика», а о легионах по польскому типу, воюющих на стороне Британии (или на стороне другой заинтересованной державы) в желательных международных обстоятельствах, чтобы получить в результате чаемое государственное достижение. Эсхатологическая риторика на польском фоне превратила парады Брит а-хаяль и Союза сионистов-ревизионистов в городах и местечках Польши в еврейские полки, готовые присоединиться к войне, или как минимум быть гирей на международных весах!

Так пятью годами ранее Ури Цви Гринберг писал и о «празднике войска» Брит а-хаяль, и о том, что это народный союз, ставящий тонущее еврейство Польши «под знаком царства» и от которого идет «запах тяги к геройству, как от древних захватчиков Ханаана».45

Нет необходимости говорить, что в глазах противников и критиков ревизионистского движения из всех ответвлений сионистского движения эта полувоенная деятельность, с ее церемониями и внешними ритуалами, была исключительно «игрой в военность»; это игра, дающая наиболее реальное и яркое выражение его характеру и сути как движению, выражающему, возможно, аутентичную внутреннюю потребность большого еврейского общества с одной стороны; но с другой стороны, оно выражает и крайнее отсутствие реализма. Давид Бен-Гурион, самый упорный и жесткий противник ревизионистов, который вышел против них – по его словам – в «крестовый поход» в Польше в 1933, не стеснялся описывать членов Брит а-хаяль как элементы еврейского преступного мира («унтервельт») Польши.46 Ревизионизм воспринимался не только как поощряющий создание, или создатель фиктивного мира военности – сионистского варианта польского воображаемого мира военности – но и как выражение и симптом трагического положения еврейства Польши, хватающегося за этот мифическо-фиктивный мир как за спасение от тяжелой реальности и от отсутствия возможности базового и всеобъемлющего изменения. Так писал Нахум Соколов из своей поездки по Польше в 1934:

«У каждой нации и языка эта сторона не более чем вторична по отношению к историческому идеалу, и важна для чего-то имеющегося и находящегося в организационной и существенной связи с реальностью, со страной, в которой живет народ, с защитой родины, с возможностями и умениями поля битвы и войны. А у нас все эти вещи это «фокус-покус». Ведь никому не придет в голову, что когда-нибудь мы поднимемся и будем воевать этим легионом с Британией, с арабским миром, с исламом […], с тем или с другим. И именно это и привлекает и пробуждает Credo quia absurdum (верую, ибо абсурдно), и здесь приходит на помощь наивная вера; здесь наступает побеждающий и безвкусный личный культ. Удивительные и самые чудесные легенды распространяются о гении полководцев и наполеоновских стратегических талантах человека, который вряд ли хоть раз в в жизни был под огнем или когда-нибудь нюхал порох. В мир пришло новое саббатианство, или лучше сказать: новый франкизм (поздняя польская форма этого видения), с помощью конспирации и ее признаков захватывающий сердце молодежи милитаристской таинственностью с высшими и низшими, и высшими над высшими, и дисциплиной, сначала в виде спорта и формы... А в конце оказывающийся во всё более и более проясняющемся виде потешной армией. Милитаризация не ограничивается только маршами и парадами и трубами и флагами и так далее, показательными представлениями и смехотворными забавами донкихотской мании величия, а проникает и атакует также и всю внутреннюю организацию...».47

Сам Жаботинский никогда не верил, что могут возникнуть исторические обстоятельства, в которых еврейские легионы промаршируют из Польши в Эрец-Исраэль, чтобы захватить ее у Британии, в стиле мессианского видения Яакова Франка. Военность была для него, как уже сказано, главным образом воспитательной ценностью, и не менее этого квази-военная деятельность в Польше воспринималась им как часть политической и идеологической борьбы, которая велась за захват «еврейско-сионистской улицы» в Польше. Но таким образом он, возможно не замечая этого, подготовил почву для процесса, который удивил и обеспокоил своими проявлениями и самого Жаботинского. Ревизионистский радикализм, углублявшийся и усиливавшийся начиная с 1936 – из соединения разных факторов, главным образом: политических событий в Эрец-Исраэль и изменений в политике польского правительства относительно евреев – тоже ощущал расширяющийся разрыв между этосом и мифом и действием, и он хотел сделать из положения «революционные» выводы.

Основой этой деятельности остался тот же мотив, который хорошо описал Соколов: желание заставить прислушаться польские власти произнесением близких и знакомых лозунгов, заимствованных из собрания польских националистических лозунгов – не социализм и не конструктивизм, а полный национальный суверенитет и мессианство. Так писал об этом Соколов:

«Политика дружбы со стороны Польши и по отношению к Польше нам нужна и необходима. Но лесть польским милитаристским тенденциям и склонностям, попытка использовать польскую традицию легионов в последнем поколении (и даже сороковых годов прошлого века с Мицкевичем и так далее) и понравиться таким образом – это трюк, порочный морально и опасный практически, трюк, взятый из арсенала ассимиляции, и это приведет то движение в результате к полному банкротству».48

Снова и снова мы находим в ревизионистской прессе на идиш, на польском и на иврите отрывки из польской патриотической поэзии и интенсивное и усиливающееся использование лозунгов «войны за национальное освобождение» и «вооруженной борьбы», и национальную риторику, ищущую замену и еврейские параллели национальным героям Польши. Еврейский народ, так написано, например, в одной из статей в апреле 1938, ожидает и желает своей грюнвальдской битвы.49

Жаботинский действительно ожидал удобного международного случая, когда он сможет оживить идею легионов, и по его взглядам воспитательная деятельность в БЕЙТАРе должна была поддерживать огонь этой политической идеи до наступления подходящего момента для ее осуществления. Не так развивались «тайные ячейки» ЭЦЕЛя в БЕЙТАРе и возле него в Польше после 1937.50 Эти тайные ячейки взяли из польской политической традиции два противоположных элемента, и таким образом определили и направление своего развития, и имманентное напряжение между своей идеологией и лозунгами и своей подпольной политической практикой.

Члены ЭЦЕЛя в Польше говорили о еврейской армии в изгнании, об обучении регулярных армейских частей, которые будут переправлены морским путем в Эрец-Исраэль, чтобы участвовать там в вооруженной борьбе за освобождение. Их историческая картина базировалась на модели «вторжения с моря» и выражала предположение – верное – что сил ЭЦЕЛя в Эрец-Исраэль (как, возможно, сил всего ишува) недостаточно, чтобы вести «войну на захват». Риторика и идеология говорили, таким образом, «военными» идиомами, и даже были разработаны различные планы, которые должны были позволить осуществление этой идеи.51 На деле же ЭЦЕЛЬ развивался как террористическое подполье, революционное во всех отношениях, и с 1937 культивировал не только практику конспиративной подпольной организации (и всё больше и больше также автономной и самоуправляемой), но и этос подполья.

Развитие «тайных ячеек» проходило, несомненно, вдохновляясь польской политической традицией того поколения. Из нее также учили, что наряду с регулярным легионом (легальные организации) может и должно быть создано и тайное революционное крыло. Так была создана, наряду с регулярным легионом, «Польская национальная организация» как политическое крыло, а также «Польская военная организация» (Polska Organizacja Wojskowa) как тайное крыло (1914-1918), которое существовало и после того, как легион был расформирован. Мы видим, таким образом, что правильным будет сказать, что члены «тайных ячеек» скопировали традицию террора как пути к военной борьбе с традиции P.P.S. и Bojówki – ее «боевой организации», переняв революционные тактики «вооруженного действия» (czyn zbrojny). Следует, таким образом, разделять «оборонную подготовку», которая была частичным и поверхностным военным обучением в рамках наподобие «молодежных батальонов» и проводилась с участием польских офицеров, и профессиональное «военное обучение», которое получали члены «тайных ячеек» ЭЦЕЛя в 1938-39.

Тот факт, что во властных кругах Польши находились ветераны легиона, сделал задачу членов ЭЦЕЛя в нахождении готовности выслушать в различных министерствах и в кругах армии более легкой. В польской верхушке была большая симпатия к лозунгам «войны за национальное освобождение» и «подпольной войны», чем к «бряцанию копилками».52 [Следует сказать, что здесь есть большое преувеличение в оценке впечатления, произведенного национальными лозунгами, ведь и круги Хаганы получали немалую поддержку во властных польских кругах, того же рода, какую получали члены ЭЦЕЛя, и это без замены «бряцания копилками» на националистическую риторику в польском стиле]. Двадцать пять номеров «Йерозолима вызволона», которые вышли в Варшаве между сентябрем 1938 и июлем 1939, выразили самую глубокую связь и солидарность с националистической Польшей в попытке вызвать симпатии властных кругов. Первоначально названием газеты должно было быть «Орган вооруженной борьбы за еврейское государство», и ее девизом было «Воинство царства Израиля в силе», а подзаголовком: «Журнал о борьбе за Палестину» (Pismo poświęcone sprawie walki o Palestyne).

Госпожа Аяла Штрассман (Любинский) [выпускала «Йерозолима вызволона» вместе с Авраамом Штерном. Д. Г.] создала в Варшаве «салон» для евреев из среды ассимилированной польской еврейской интеллигенции, которые стали сторонниками ЭЦЕЛя, а также посредниками между ним и различными сферами власти. Госпожа Штрассман также сформулировала девиз ЭЦЕЛя «Только так» («рак ках»), как прямой перевод девиза легиона Tylko tak, и на обложке этого издания впервые появилась эмблема ЭЦЕЛя: карта Эрец-Исраэль по обоим берегам Иордана, и в центре рука, держащая ружье.53

Не только теория революционной практики – но и этос был почерпнут из источников польского революционного этоса. Например, в стихах Авраама Штерна мы находим центральные мотивы польской поэзии и прозы, воспевающие этос революционного подполья. Это мотивы «дней голода, холода и скитаний... безверия, страха и зависти», «собачьей жизни подпольщика»;54 мотивы анонимных «подпольщиков», «людей без имени», безымянных солдат революции, «благородных рабов свободы», у которых нет ни отца, ни матери, кроме ружья, гранаты и т.д.;55 мотивы, прославляющие смерть и жертвы, устилающие путь избавления, и вечную славу национального героя-избавителя.56 Эти мотивы были усвоены затем в Эрец-Исраэль сороковых годов, в отрыве от их фона и контекста, как «оригинальные» мотивы, играющие важную роль в создании тесного и замкнутого мира подполья, соперники и заменители этоса и «мифа» сионистского героя, который властвовал в сионистском обществе в стране, то есть героя-первопроходца.


Окончание следует.

Collapse )