September 22nd, 2009

скоко-скоко?

"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - III


Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста.


Содержание:

I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2).
II. Поэт-провидец и народ-мессия.
III. Вождь-политик, создатель нации.
IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье.
V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя.

Предыдущая часть.


Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме
в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей


Яаков Шавит.



III. Вождь-политик, создатель нации.

Фигурой, дополняющей поэта-провидца, а в ревизионистском случае и более важной фигурой, была фигура государственного деятеля, строителя нации либо отца нации. Интересно, что ревизионизм нашел свою модель государственного деятеля не в образе национального вождя-революционера, а в образе национального вождя-консерватора, которого он представлял как желающего построить организованную интегративную нацию, после поколений, в течение которых она существовала без государственного суверенитета и даже без определенной территории, во внутреннем беспорядке. Образец такого государственного деятеля тоже был найден в близкой польской истории, а не в другом месте. Это был образ маршала Юзефа Пилсудского – при жизни окруженного героическим культом – которому поклонники Жаботинского неоднократно подражали содержанием и стилем, как в прозе, так и в стихах.27

Пилсудский предлагал сложную модель лидерства: террорист-подпольщик, ставший военачальником «легионов», а затем: главой государства; революционер-социалист, ставший консервативным националистическим политиком; человек, не только утвердивший для Польши «место под солнцем» в Европе и хотевший сделать ее частью «Запада» - но и олицетворявший своей личностью настоящую «любовь к Родине» и «жизнь ради нации». Так описал Жаботинский польского государственного деятеля на траурной церемонии, проведенной у кафедрального собора в Кракове, перед строем факельщиков из членов БЕЙТАРа и Брит а-хаяль.

Там он сравнил Пилсудского с Трумпельдором,28 а в поминальной статье, которую он написал по случаю годовщины смерти, он писал – и в этом есть немалая ирония относительно его имиджа в глазах его последователей – что преимуществом Пилсудского перед всеми остальными диктаторами, возникшими в Европе после первой мировой войны, было то, что он действовал смиренно и скромно, без громогласных заявлений – как заявления Муссолини, например – прагматично, без формулирования доктрин и теорий, которые нельзя осуществить реально.29

Пилсудский предоставлял три модели вождя в одном лице:

1. Он был моделью государственного деятеля в образе отца; тем, кто установил независимое государство для нации без государства, и привел его к политической стабильности, после поколений внутреннего раскола и дезинтеграции. Умеренно положительное отношение к Пилсудскому не было, разумеется, прерогативой исключительно ревизионистов,30 но только ревизионисты превратили его во вдохновляющий образец, и видели Польшу по его образу и подобию: «Рядовой член Брит а-хаяль учился относиться к Жаботинскому так же, как к Пилсудскому. Как у них (у поляков) дзядек (dziadek – дедушка, так ласково называли Пилсудского его польские сторонники) – так и у нас», писал Аба Ахимеир.31

Когда Жаботинский должен был объяснять резкое изменение его отношения к Польше – переход от очень несогласного отношения к ее стремлениям к независимости в начале века32 к отношению глубокого обожания и ощущения исторической сопричастности – его объяснение было четким: Польша Пилсудского это не та антисемитская Польша, с созданием которой он не соглашался перед первой мировой войной. Свободная Польша – писал он – это не государство «эндеции», а государство Юзефа Пилсудского.33 Наиболее однозначные слова на эту тему он сказал после смерти маршала, в то время, когда начались ревизионистские попытки создать базу для сотрудничества с его преемниками во власти. Тогда, в 1937, он говорил – весьма справедливо – о Польше, как об острове политической свободы для евреев; стране, где еврейскому обществу дана свобода политической и общественной деятельности; но говорил также о Польше и как о лучшем и наиболее реальном союзнике сионизма.

«[---] Я отвечу вам: я вел резкие споры с польским обществом; я знаю все тени этой страны, и знаю я и другую сторону характера поляков; произведения Мицкевича я знал наизусть уже в 14 лет. И я скажу вам: у них имеется исключительное явление, примеров которому больше нет – и это Пилсудский, 1926-ой год. Тогда, когда польский народ был на пути в пропасть, на краю той бездны, куда скатилась спустя несколько лет Германия, в тот трудный час пришел Пилсудский с группой своих учеников, пришел молча, без риторики; пришел человек, который уж точно не любит ни евреев, ни даже поляков, но он любит, служит и сражается только за одну вещь, и имя ей: честность. И он - спас свою страну, навел в ней порядок и насадил в ней честность. Если бы я был польским евреем, я бы сказал: дорогие, группа маршала Пилсудского, его верные ученики, это для вас последний шанс найти честных союзников.

Странствую я по всему свету, из страны в страну, и ищу союзников нашему делу. И я могу сказать вам, что не вижу более подходящих и настоящих союзников, чем эта группа учеников Пилсудского. […] И нет сомнения в том, что ученики Пилсудского, те, кто стоят сейчас во главе польской республики, хотят выставить против криков антисемитских демагогов план справедливого решения еврейского вопроса в Польше».34

Эти слова в прославление Пилсудского были не только объективной исторической оценкой, и предназначались, разумеется, для ушей его преемников. Видимо, Жаботинский верил, что они продолжат политику покойного вождя, но есть основания полагать, что он сумел понять, что Польша находится в 1935 перед существенной политической переменой. Немало из его отклонений от своих принципиальных позиций в различных политических вопросах в этот период проистекали из его ощущения, что сионистские и еврейские горизонты в Польше больше не будут такими, какими были до смерти маршала,35 и что они сужаются, мрачнеют, и поэтому он пытался использовать имя покойного маршала для завоевания симпатий его преемников-полковников.

Следует отметить, что двойственное отношение к Польше сохранилось и в последней книге Зеэва Жаботинского, The Jewish War-Front, написанной им в первые месяцы мировой войны (январь-февраль 1940), и вышедшей в Лондоне на английском в июле 1940. Жаботинский описывал в своей книге Польшу как «польское гетто», тяготы евреев в котором не проистекают из организованного и спланированного антисемитизма, а являются результатом объективного экономического процесса, и отсюда трагичность положения. Когда он говорил о возможности того, что «рассеяние уничтожит евреев», он имел в виду не «физическое уничтожение», геноцид, а это постоянное и глубокое экономическое давление, которое оставит евреев без всякой базы для существования в Польше. Этот процесс – утверждал Жаботинский – не волевой, а автоматический. Жаботинский даже отмечает, что никогда не замечал «ни капли постоянной неприязни в сердцах евреев, эмигрировавших из Польши, по отношению к польскому народу и даже к польскому государству», и что такое отношение характерно для честности и великодушия евреев к Польше, которая принимала их в гостях в течение стольких поколений.

Жаботинский выступал в защиту преемников Пилсудского, которых он называл «маленькой и невезучей группой». Они пытались, по его словам, продолжать политику Пилсудского в невозможных условиях. Пилсудский Жаботинского в этой книге это рациональный и взвешенный политик, пытающийся исправить базовые недостатки польского характера, и главным образом – сражающийся с «полуазиатскими чертами» «славянской души», которые могут прилепиться к «польской душе»: «Его Польша должна была быть – добропорядочной, чистой, пунктуальной, деловой, честной, короче: “западной”». Его преемники-полковники не были антисемитами по своей природе, но были вынуждены стоять между евреями и скрытыми антисемитскими силами, которые прорвались в середине тридцатых годов с огромной силой и даже требовали применить жестокие нацистские методы.

Жаботинский описывает, на той же странице, антисемитские «громадные силы», требующие крестового похода против евреев, и определяет польских антисемитов как «хулиганские элементы», составляющие малую часть общества, в котором нет реальной ненависти к евреям. Иногда он подчеркивает мощь религиозно-культурного антисемитизма, иногда силу «объективного» экономического антисемитизма, и представляет проводимую им политику как попытку предложить рациональное решение, основанное на общих интересах польского еврея и режима полковников. Это режим, который не может изменить климат «объективного» общественного устройства, даже если бы получил диктаторские полномочия и даже если бы попытался это сделать. Здесь есть – в продолжение – что-то вроде «реабилитации» Польши и утверждение, что польский антисемитизм – «природный», и следствие детерминистской «объективной реальности», а не плод разжигания ненависти, пропаганды и глубокой религиозной традиции. В этом, конечно, подход Жаботинского отличался от подхода Ури Цви Гринберга, для которого Польша символизировала и олицетворяла органически-космическую ненависть христианского мира по отношению к еврейскому народу и иудаизму.

2. Пилсудский был также прототипом вождя террористического подполья, ставшего военачальником легионов регулярной армии.36 Видимо, использование этой модели и превращение Пилсудского в ее символ применялись в основном радикальными кругами в БЕЙТАРе и затем членами ЭЦЕЛя; все они пытались поколебать политическую позицию Жаботинского близкими ему историческими идиомами. Так они хотели поколебать положения Жаботинского – главным образом с помощью имени и деятельности Гарибальди – но использовали также Пилсудского как прототип образа вождя в двух лицах. Он был вождем, действовавшим согласно «внутреннему закону», то есть: закону национального освобождения, резко меняя средства применительно к изменяющимся обстоятельствам. Поэтому нет непреодолимого противоречия, как утверждает Жаботинский, говорили они, между террористическими действиями и лидерством «еврейского легиона»; это два крыла той же борьбы, и призывали и Жаботинского выбрать сейчас вторую сторону его образа.

«Пример этому: террорист Пилсудский, «разрушительный» убийца со станции Безданы, стал, не изменяя своего характера, Пилсудским, великим строителем освобожденного польского государства и законодателем его конституции. Но и тогда, и сейчас он был не преступником, а лояльным: властному закону своей родины».37

Неудивительно, что первыми, кто указал на двойственность образа Пилсудского, были члены «Брит а-бирьоним»: «Необходимо, чтобы освободительные войны народов мира стали нам примером. Солдаты Пилсудского могут быть нашим символом», сказал Ахимеир в публичной речи в Варшаве в июле 1936.38 В выпусках «Ба-херев» «Национальной военной организации в Эрец-Исраэль» печаталась с продолжениями биография Пилсудского под названием «Из жизни великих революционеров», которая описывала его как образец вождя, умевшего сражаться в подполье и заниматься террором (анти-русским), а затем сумевшего возглавить регулярный легион.39 Следует привести еще один из многих примеров, упомянем «Трыбуну народову» (Trybuna Narodowa), газету Союза сионистов-ревизионистов на польском языке, под редакцией доктора Яна (Менахема) Бадера, которая опубликовала 11.8.1939 большой портрет маршала на первой странице и написала об «уроке шестого августа», то есть: уроке того дня, когда группа из первой бригады Пилсудского вышла в первый бой за русской границей.40

На на этом не закончилось усваивание урока из жизни и наследия Пилсудского. Ирония в том, что в то время как Жаботинский прославлял маршала за то, что он был вождем без доктрины – радикальные круги в ЭЦЕЛе пытались зачерпнуть полной горстью из изречений маршала, лозунгов и общих принципов действий, которые можно, по их мнению, применить в Эрец-Исраэль, как в Польше.

«Йерозолима вызволона» («Освобожденный Иерусалим» - Jerozolima Wyzwolona), газета ЭЦЕЛя на польском языке, опубликовала в своем номере от 11.9.1938 подборку изречений Пилсудского под названием «Политика практической войны» (Polityka Walki Czynnej [Название статьи Пилсудского в журнале «Трыбуна» в 1906. Д. Г.]). Эти изречения переводились и в «Омар ла-ам», единоразовой газете ЭЦЕЛя перед расколом [под редакцией Ханоха Калаи (Стрелица), сменившего командира ЭЦЕЛя Давида Разиэля 19 мая 1939 до его освобождения 24 октября того же года], 29 июля 1939. Изречения – «Из сочинений Юзефа Пилсудского - Как воспитывают для войны за национальное освобождение?»41 были приведены в центре первой страницы газеты:

- «Кровь, пролитая сегодня, жизнь, угасшая сегодня, дадут свой благословенный урожай: только в будущем. Но обратим внимание: не было государственного идеала, не было системы в мире, которую первоначально не осуждали; и всегда мы видим именно те направления, которые вначале были самыми непопулярными – они победили.

- Такой была судьба и лозунга о вооруженном восстании. Сегодня оно считается утопией; потом наступит вооруженная война – и пройдет, и тогда ее будут помнить как факт – те же самые люди, которые отталкивают сегодня этот лозунг.

- Никакое здоровое общество не может терпеть, без готовности к энергичному сопротивлению, власть грабителей, поддерживаемых правительством – или правительство, поддерживаемое грабителями.

- Чем быстрее мы признаемся сами себе, что из нынешнего положения нет другого выхода, кроме вооруженной войны – тем нам будет лучше.

- Почти каждому движению национального восстания предшествовали в течение длительного времени разные выступления в виде демонстраций, мелких столкновений и конфликтов, которые были одновременно и следствием, и причиной создания особой атмосферы и настроения; которое готовит население, шире от раза к разу, к войне».

Неудивительно поэтому, что из этой аналогии, глубоко воспринятой в историческое сознание, исходил доктор Исраэль Эльдад [Шайб], когда критиковал недостаток инициативы – по его мнению – членов ЭЦЕЛя и ЛЕХИ в Иерусалиме относительно захвата Старого Города, в том числе без согласия израильского правительства; потому что «мы, воспитанники Польши Пилсудского, забыли это», то есть, не сумели действовать так, как действовал генерал Желиговский (Żeligowski), захвативший Вильно в 1920.42

3. Пилсудский символизировал образ вождя, перешедшего из революционного социалистического лагеря в «национально-патриотический» лагерь, после того как сошел с социалистического поезда «на станции Родина». В этом вопросе он тоже символизировал в глазах ревизионистов вождя, для которого национальное возрождение и национальная интеграция были гораздо важнее общественно-классовой идеологии и интернационализма.


Продолжение следует.

Collapse )