February 21st, 2005

скоко-скоко?

Только сейчас увидел

http://www.livejournal.com/users/iren_bob/20226.html

Полгода назад умер Василий Корнилов. Я его знал еще по форуму на sem40, под ником Хрен. Олег, помнишь, он в Ашдод приезжал, мы втроем в Нафисе сидели? А я к нему потом в гости на север ездил. Потом как-то сошло, считай, последние два с чем-то года не общались, и на форумах не пересекались, у Кураева меня не было. А тут этот пост увидел. Зихроно ливраха.
скоко-скоко?

Всегда актуально

"Я вспоминаю потемкинские дни в одесском порту. Огромная толпа гаванских и заводских рабочих, самодельная трибуна и ораторы на этой трибуне. Днем толпа еще не была пьяна, даже не подозревала, что через несколько часов она же будет лизать ликер с булыжника мостовой и жечь пакгаузы. Днем толпа эта была настроена несколько торжественно и необычайно, благодаря присутствию мертвеца в палатке и вообще всей обстановке того странного дня, Толпа была в том состоянии неопределенного подъема, когда из нее можно сделать все, что угодно: и мятеж, и погром. Речистый молодец, с открытым славянским лицом и широкими плечами, мог бы ее повести за собою штурмом на город. И ораторов, действительно, слушали с захватывающим вниманием. Но речистый добрый молодец не появлялся, а выходили больше "знакомые все лица" - с большими круглыми глазами, в большими ушами и нечистым "р". И в толпе всякий раз, со второго слова каждого оратора, слышалось замечание: А он жид? - Именно замечание, а не возглас, не окрик: в этом, сохрани Боже, не чуялось никакой злобы - это просто, так сказать, принималось к сведению. Но ясно в то же время ощущалось, что подъем толпы гаснет. Ибо в такие минуты, как та, нужно, чтобы "толпа" и ее "герой" звучали в унисон, чтобы оратор был свой от головы до ног, чтобы от голоса, от говора, от лица, от всей повадки его веяло родным - деревней, степью, Русью.

Тут были ведь не спропагандированные люди, которых можно взять резонами, - тут была масса, не подготовленная, но ко всему готовая, если ее схватить за душу. Но чтобы схватить за душу, надо иметь доступ к душе, а чтобы уметь проникать в душу народа, нужно принадлежать к этому народу. Нужно тогда, чтобы ничто, ни одна нотка, ни один жест не по коробили, не оттолкнули стихийного чутья толпы. Здесь этого сродства не было. Выходили евреи и говорили о чем-то, и толпа слушала их без злобы, но без увлечения; чувствовалось, что с появления первого оратора-еврея у этих русаков и хохлов мгновенно создалась мысль: жиды пошли - ну, значит, все это, видимо, их только, жидов, и касается. Создалось впечатление чужого, не своего дела, раз о нем главным образом радеют чужие. И больше ничего. Да и этого было довольно: расплылось и упало настроение, толпа стала разбредаться, появились награбленные бутылки, и беспомощные агитаторы ушли в город. Оставив порт и босячество на волю судьбы".

Вл. Жаботинский, "Еврейская крамола", 1906.