Below are the 20 most recent journal entries recorded in Давид's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Monday, November 16th, 2009
11:31 am	Jeszcze Polska nie zginęła Прочитав пост yozhik_ о мемориале, построенном польскими солдатами в 1945 в церкви Св. Петра в Тверии (знатный краевед yozhik_ в рекламе не нуждается, но пользуясь случаем, рекомендую), я решил установить принадлежность тех изображенных на мемориале эмблем, с которыми yozhik_ затруднился. В результате я не только нашел эти эмблемы, но и ознакомился с весьма интересным дембельским альбомом солдата Второго польского корпуса. Пойдем по порядку, сначала мемориал, потом альбом. Фотографии мемориала я для удобства перенес из журнала yozhik_ сюда. Пьедестал центральной части монумента: 1. Левый верхний угол: Слева: русалка с мечом и щитом с герба Варшавы - эмблема Второго корпуса. С этой эмблемой yozhik_ не затруднился, она при упоминании Второго корпуса встречается постоянно. Справа: замок с тремя башнями - эмблема Командования воинских частей на Среднем Востоке (Dowództwo Jednostek Wojskowych na Środkowym Wschodzie - JWŚW), сформированного в мае 1944 на базе Командования Армии Польской на Востоке. В августе-декабре 1944 командование JWŚW называлось Третьим корпусом. Эту эмблему пришлось искать особенно долго. ( Read more... ) (23 Comments |Comment on this)
Tuesday, November 10th, 2009
8:36 pm	Саечку за испуг Военный суд принял сегодня апелляцию бригадного генерала Моше (Чико) Тамира, и отменил решение о его снижении в звании до полковника. Одновременно суд рекомендовал задержать дальнейшее повышение Тамира по службе на два года. Ожидается, что после беседы с начальником генштаба Тамир будет назначен на штабную, а не на командную должность, а по истечении двух лет он снова станет кандидатом в генерал-майоры. Через два года Ашкенази уже сменится, ему надо успеть Чико пристроить еще до отставки. Пока можно и в штабе, а можно и на учебу сбегать. Но выдыхать Чико сейчас будет, как тот бобер. (16 Comments |Comment on this)
Monday, November 9th, 2009
10:23 am	"Заказать в оливково-зеленом цвете" Недавно журналисты «Блейзера» решили вместо испытаний очередного Туарега или Дефендера провести тест-драйв танков Меркава-3 и Меркава-4. В отчете они, конечно, наделали много ошибок, например, мощность двигателя Меркавы-3 - 1200 лошадиных сил, а не 1500, как у Меркавы-4, на Меркаве-4 стоит не автомат заряжания, а полуавтомат на 10 снарядов, подающий снаряд заряжающему, и так далее. Но такие статьи пишутся не для того, чтобы читатели по ним учили матчасть, а для рекламы крутых тачек для реальных пацанов. Заказать в оливково-зеленом цвете. Рам Гильбоа, Эли Фенгас. - Видите это? - спросил нас офицер по технике безопасности тест-драйва и замначальник отдела высоких худых ашкеназов, и показал на громадный танк перед нами. - Это может вас убить. Он сказал это не с грустью; необъяснимым образом, он выглядел очень гордым собой, когда отметил это. - Ладно, тогда не стреляйте по нам, - сказали мы то, что выглядело само собой разумеющимся, гражданскими глазами. - Вы не понимаете, - ответил он. - Когда будете внутри, ничего не трогайте. В танке всё может вас убить. Дисциплина тут очень важна. Дисциплина это мы, поэтому мы ожидали той части инструктажа, где объясняют, насчет чего у нас должна быть дисциплина, но это было его завершающей фразой. Предположив, что он просто имел в виду дисциплину вообще, мы выключили то, что надо было выключить. Первые презентации возможностей Меркавы-4 и Меркавы-3-Баз (аббревиатура «Барак Зоэр», то есть армейского кода для «Какой облом, почему они получили Меркаву-4?») мы получили от 401-ой и 188-ой бригад соответственно. То есть мы стояли на наблюдательной вышке на одном из полигонов на Голанских высотах, а тот, кто действительно умеет управлять Меркавами, давил ими территорию в темпе, который выглядел слишком быстрым для зверей, весящих более 60 тонн. Нельзя сказать, что они красивы, но от них трудно отвести глаза. Плоские стальные чудовища, которые наваливаются на землю с 1500 лошадиными силами V-образного 12-цилиндрового дизеля, рассекают на 45 километрах в час сухую и заросшую травой базальтовую почву, и убивают валуны, один взгляд которых останавливает Дефендер или Хаммер. Это две скотины из самых крутых, какие мы когда-либо видели, а вы говорите с людьми, которые смотрели когда-то игру сестер Вильямс. Дело в следующем: даже если ты повернешь голову и заметишь Меркаву, которая собирается убить тебя через секунду, тебе трудно будет игнорировать, что это крутая штука. Он просто танкист, который поел немного гороха. После того, как оба экипажа закончили упражнение «зацените» - включающее и выпуск черного дыма, белой завесы, и как мы поняли по лицу командира, который спускался с танка после своего заряжающего-связиста, еще и пердеж – пришла наша очередь опробовать машины. Чтобы попасть в Меркаву, заползают сзади в узкий коридор, который начинается посередине заднего бампера, и который рассчитан точно на одного человека, который мало ест. Вообще, внутри выясняется, что танк это большая вещь только снаружи. Центральное отделение, где находятся командир, заряжающий-связист и наводчик, это круглое и замкнутое сталью пространство размером полтора на полтора на полтора метра. Его центр занимает казенник пушки, позади которого не стоит находиться, когда он работает. Но как только Меркава начинает двигаться, присутствующие не могут использовать даже это ограниченное внутреннее пространство: пол отделения и вся его верхняя часть – внутренняя часть корпуса – крутятся как соединительная часть длинного автобуса, на 360 градусов и со скоростью 360 световых лет в минуту. Если ты выставляешь какой-то орган вне своей зоны, танк его заберет. Мы посидели на месте заряжающего-радиста в обеих Меркавах. В Меркаве-4, с ее электроникой и дигитацией, стоит атмосфера отчуждения, от легкой до средней. Она почти слишком усовершенствована: ручное заряжание заменила автоматическая система, и пулеметы на крыше тоже больше не требуют человеческого прикосновения, так что на секунду кажется, что заряжающего-радиста там оставили только для развлечения. Но много развлечений ему тоже не оставили, после того, как отменили ту дырку в крыше (профессиональный термин), и он вынужден прижиматься во время езды к внутренней стенке, с видом на стенку напротив. Двигатель – 4 звезды. V12 объемом немного больше 28.000 кубических сантиметров делает этот мотор самым большим, который мы когда-либо тестировали. И, несмотря на эти данные, нельзя избавиться от ощущения, что он немного маловат для рамы и шасси. Он хотя и может довести 75 тонн плюс дополнительное снаряжение Меркавы-3 до скорости более 60 км/ч, но вам понадобится календарь, чтобы замерить, сколько времени ему на это потребовалось. Кроме этого, он не слишком вибрирует, мощность поступает постоянно и линейно, и его можно использовать уже с трехзначных оборотов. Да, он немного шумит в отделении водителя, но посмотрим, как вы сумеете заглушить 1500 лошадиных сил. Ладно, действительно стоит поговорить о впечатлении от езды. Так вот, если снаружи Меркава выглядит, как асфальтоукладчик, глотающий горы, то изнутри она напоминает судно на воздушной подушке: из-за того, что ты смотришь только на крутящуюся сталь, вначале нет никакого ощущения скорости в обычном смысле слова. Но размеренное и агрессивное продвижение танка настолько усиливается в закрытом отделении, что есть сильнейшее ощущение движения. Надо сказать в пользу системы гусениц и пружин, что она не передает никаких внезапных встрясок, или как-либо затрудняется справиться с условиями дороги; она только издает постоянный гул, напоминающий пылесос размером с пирамиду. И все-таки основное сенсорное ощущение это жесткое движение, которое качает тебя вперед и назад, пока ты держишься за ручку безопасности и пытаешься сохранить равновесие, как Ванька-встанька-в-караул. Кроме шума ты слышишь через наушник непрерывные команды, которые командир танка – наслаждающийся лучшим видом – посылает водителю, качающемуся впереди на единственном вокруг удобном кресле. «Стабилизация, стабилизация, влево сильно, влево сильно, стабилизация, влево сильно, влево сильно, давай, давай, давай, стой. Стой. Стой, Алекс, стой! Стой! Упражнение переворот!», то есть боевое упражнение, при котором водитель глушит мотор, наводчик поворачивает ствол в сторону переворачивания, а журналист ссытся. Человек в танке как-нибудь справится. У новой Меркавы богатая комплектация. Это современная машина, напоминающая наземный ган-шип, которая может делать поразительные вещи, обычно заканчивающиеся тем, что кто-то разлетается на атомы. Она балует пассажиров современным лазерным дальномером, внутренним 60-мм минометом второго поколения, который экономит электричество при помощи осветительных выстрелов, независимым стабилизированным прицелом командира, датчиком наклона, электрической системой управления башни и современной системой электромагнитного предупреждения. Забудьте про подогрев и охлаждение сидений: здесь есть кондиционер, который подключается через шланг к району яиц, и фильтрует кроме копоти еще и химию. Дорожного компьютера нет, но есть динамический баллистический вычислитель. Есть и камера заднего, и камера переднего вида, и есть несколько телевизоров с плоским экраном. Короче, космический корабль. Кроме эргономики, которая больше в сторону Лады. Показатели – 5 звезд. Невозможно оценивать эту машину по известным стандартам поведения и показателей. Удельная мощность у Меркавы несколько проблематична, и занимает время привыкнуть к особенностям управления, но это так с каждой машиной, которая предназначена в основном для проходимости. И в этом у нее конкурентов нет. Система подвески может проутюжить – в прямом смысле – всё, с чем она сталкивается; кроме элементов, которые могут проглотить танк целиком, скажем, жерло действующего вулкана, гусеницы могут перемолоть и проглотить всё. Даже если это отдельный базальтовый валун размером с Сузуки Самурай, который лежит на тропе и встречается только с одной из гусениц. Такого просто нет. Нам говорят, что в танке, в отличие от машины, термин «эргономика» относится в основном к выживаемости экипажа, а не к расположению кнопок на стереосистеме – и во всем, что касается выживаемости, у Меркавы нет конкурентов. Но нам все-таки мешало несколько деталей. Например, в Меркаве-3 заряжающий всё еще имеет ту дырку в крыше. Но когда он высовывает голову в дырку, он должен стоять на маленьком пластиковом стуле – который находится, напоминаем, глубоко в прыгающем корпусе – и обнимать очень твердый и очень болезненный стальной фонарь. Военпром, про ручку вы слышали? (И не то чтобы внутри было слишком много ручек и мягких поверхностей, чтобы к ним прислониться. Мы предполагаем, что со всей тряской и сталью, пацаны в танке просто довольно быстро становятся довольно жесткими). Кстати насчет дырки, атмосфера полностью меняется, когда открываешь крышу и высовываешь голову наружу. Чувство клаустрофобии пропадает, и вместо него приходит ощущение, что я царь мира, и у меня громадная штука. С другой стороны, эргономика дырки это одна из проблемных частей Меркавы: если ты хочешь, например, быстро залезть внутрь и закрыть эту деталь, которая закрывает ту дырку в крыше, ты все-таки должен высунуть голову наружу и потянуть все ее 24 тонны, одновременно возвращая голову внутрь достаточно быстро, чтобы 24 тонны ее не отрубили. Это не большое удовольствие, но всё забывается, когда по тебе стреляют, а ты обнаруживаешь, что ты не умер. Комфортность – 0. Все сукины сыны, которые спроектировали эту машину, видимо, родились из стальной ржавой вагины, спали в колыбели, устеленной строительным мусором, и бегали босиком по битому стеклу, одетые в свитера из скотчбрайта. Иначе никак невозможно объяснить, как они сидели внутри конечного товара и сказали: «Классно, скажи Эдне из продаж, что можно начинать принимать заказы». Обслуживание тоже не большое удовольствие. Меркаву хотя и получаешь с пожизненной гарантией, но производитель ожидает, что ты будешь участвовать в текущем обслуживании, которое включает больше смазки, чем передача «Пятничная студия» с Яиром Лапидом. Некоторые говорят, что это не так уж страшно, но тот, кто это говорит, служит в сирийской армии пепельницей. Если вы на рынке «Айрон Мэн», вам стоит знать, что у Меркавы есть несколько конкурентов. Серьезные это американский M1A2 SEP, немецкий Леопард 2Е и британский Челленджер 2Е, но нельзя игнорировать и русскую серию Т, китайский Type 99A2 и французский Leclerc 10, единственный с возможностью превзойти 70 км/ч задним ходом. Некоторые из них предлагают модели, приспособленные под тесную городскую, пустынную и индустриальную, или заминированную и взрывающуюся местность. Но танк индивидуальным импортом из-за границы это куча денег, и, к сожалению, в нашем районе можно достать, кроме Меркавы, только М1А2 у египтян. И на таможне с вас точно три шкуры сдерут. Понты – 5 звезд. Вещь, которая может самостоятельно проделать новый бульвар между Аялоном и морем, в понтах не нуждается. Но тем не менее, этот зверь гипнотизирует своим присутствием. Из накопленного нами опыта, который включает минимум полтора часа на Меркавах и час в музее в Латруне, следует, что Меркава это редкий случай машины местного производства, которая может соревноваться на мировом уровне и даже победить; по нам, она стоит каждого гроша из тех более 20 миллионов шекелей за штуку (по иностранным оценщикам), которые за нее просят. Но мы уверены, что для вас это согласятся заменить на три года. (129 Comments |Comment on this)
Thursday, November 5th, 2009
12:32 pm	Полки придут и с севера, и с юга, с донецких шахт и забайкальских сёл Еще раз к вопросу "кто и как служит". Очередная статья на тему, на этот раз Алекс Фишман в приложении "Мусаф ле-шабат" к "Едиот", 30/10/09. В основном статья посвящена непропорциональному представительству призывников из центра страны на престижных и неопасных должностях в разведке, но есть также и другая статистика. В разведке указывают, что более качественное образование в центре дает более подходящий личный состав - умственное развитие, креативность, компьютерные знания, лучшее усваивание языков и т.д. Также говорится о связях родителей и "наследственности", так же, как в спецназах и ВВС. Отмечается, что намеченный перевод баз разведки в Негев может повлиять на распределение призывников, так как это уже не будет службой близко к дому. В данной статистике четыре категории по месту проживания: 1) Центр - 15 средних городов от Хадеры до Гедеры, особенно из района Шарон, исключая Тель-Авив и Ришон Ле-Цион, которые входят в другую категорию. 2) Большие города - Тель-Авив, Иерусалим, Хайфа, Ришон Ле-Цион, Ашдод. 3) Киббуцы и мошавы. 4) Периферия, включая поселения. Распределение в разведке по месту жительства призывников: 2000: 7% - киббуц и мошав, 26% - большой город, 14% - периферия, 53% - центр. 2009: 7% - киббуц и мошав, 26% - большой город, 15% - периферия, 52% - центр. Старые репатрианты (репатриировались до 16-летнего возраста): 1995: 6% от всех призывников, 5% в пехотных бригадах - Голани, Гивати, десант и НАХАЛЬ. 2009: 17% от всех призывников, 12% в пехотных бригадах. 2007 - призвались 77% от подлежащих призыву, 2009 - 75%. Академический резерв: 2000: 3% - киббуц и мошав, 31% - большой город, 16% - периферия, 50% - центр. 2009: 4% - киббуц и мошав, 23% - большой город, 24% - периферия, 49% - центр. Отмечается, что рост в проценте периферии произошел после открытия проекта "Атидим", который специально направлен на отличников с периферии. Тем не менее, центр продолжает удерживать половину. Аналогично, проект академического резерва для военных врачей, открытый в этом году - четверть студентов с периферии, 48% - центр. АОИ в целом: 1988: 9% - киббуц и мошав, 25% - большой город, 22% - периферия, 44% - центр. 2009: 7% - киббуц и мошав, 21% - большой город, 29% - периферия, 43% - центр. Пехотные бригады: 1988: 15% - киббуц и мошав, 22% - большой город, 24% - периферия, 39% - центр. 2009: 13% - киббуц и мошав, 17% - большой город, 31% - периферия, 39% - центр. Призыв на опасную службу: 1995: АОИ в целом - 33%, сабра - 34%, старый репатриант - 30%, новый репатриант - 24%, эфиоп - 25%. 2009: АОИ в целом - 38%, сабра - 40%, старый репатриант - 30%, новый репатриант - 44%, эфиоп - 36%. Также отмечается, что эфиопы составляют 3% от солдат в целом и 5% в пехоте. Повышение процента солдат с высокой КАБА ("квуцат эхут" - "качественная группа", определяется уровнем образования, психометрическими тестами и прогнозом подходящести к службе). В 1988 по армии в целом в высшей группе (КАБА 54-56) было 22% солдат, в 2009 - 29%. В пехоте: 1988 - 19%, 2009 - 32%. Снижение медицинского профиля призывников. Медицинские причины не указаны, снижение связывается в первую очередь с понижением мотивации к службе в боевых войсках. 1995: профиль 64 и ниже - 18%, 65-76 - 18%, 82 и выше - 64%. 2009: профиль 64 и ниже - 30%, 65-76 - 11%, 82 и выше - 59%. Цифры 65-76 непонятны, сообщалось, что эти профили были отменены, сейчас между 64 (64 и ниже негодны к службе в боевых войсках) и 82 (годны к службе в пехоте) имеются 72, позволяющий служить в ПВО, танковых, артиллерийских и инженерных войсках, и недавно введенный 77 для некоторых должностей с КМБ 04. Но в принципе неважно, категорию можно считать как "выше 64 и ниже 82". Отмечается, что процент низкопрофильников из центра выше, чем по стране в целом, цифр не приводится. Процент идущих в боевые войска. Киббуцы и мошавы - 60%, периферия - 40%, большие города - 35%, центр - 30%. Солдаты, получающие денежную помощь от армии. 2006 - около 12000, 2007 - около 13000, 2008- около 17000 (из них около 45% на боевых должностях). Около 5000 солдат получают помощь по критериям института национального страхования. В десантной бригаде 1 из каждых 3.5 солдат из семьи с тяжелым экономическим положением. Около трети солдат в десантных батальонах (150-170) получают помощь либо от армии, либо от национального страхования. Четверть солдат в десантной бригаде из центра (включая большие города), в большинстве из слабых слоев - процент получающих помощь не отличается от процента солдат с периферии. Флотилия сторожевых кораблей - каждый третий или четвертый солдат из семьи с тяжелым экономическим положением. ------------------------ Резюме: так как корреляция между местом проживания и социально-экономической группой в данном случае далеко не полная (между Гедерой и Хадерой это не только Рамат а-Шарон, но и Бат-Ям, Тель-Авив и другие большие города тоже очень разные внутри себя, и т.д.), то и выводы на эту тему, разумеется, могут быть только ограниченными. По разведке как представителю престижных тыловых специальностей показано хорошо. А разведка это очень много солдат, в одной 8200 тысячи и тысячи. Официально там стараются с боевым профилем не брать, но по жизни и таких берут, плюс указанное снижение профиля. Тон статьи больше в сторону "устраиваются на теплые места", но и чисто объективно разведка же не собес. Есть группы отличников из хороших семей в хороших районах, частные преподаватели, кружки и прочее, это подходящий потенциал даже без папиных связей, зачем усложнять себе жизнь и специально выискивать возможно одаренного пацана с матерью-одиночкой из Йерухама. Поэтому там таких пацанов и меньше, чем по армии в целом. Но и без лозунгов "ату их, папенькиных сынков" сама по себе статистика интересна именно как отражение объективных процессов в обществе. Кстати, категория "большие города" в разведке представлена еще непропорциональнее, чем "центр". Если центр по АОИ в целом 43%, а в разведке 52%, значит, их в разведке в 1.21 раз больше, чем было бы "по справедливости". Большие города - 21% по армии в целом, 26% в разведке, то есть в 1.24 раза больше, чем "по справедливости". Поэтому запал статьи надо бы уточнить, а не направлять исключительно против "средних городов от Хадеры до Гедеры". Но основной пойнт, конечно, в том, что периферия при 29% в армии в целом имеет в разведке всего 15%, то есть в 1.93 раза меньше. По пехоте тоже видно, что большие города "недодают" больше, чем центр. Центр дает 39% при 43% по армии, то есть в 1.1 раз меньше (в 1988 в 1.13), большие города 17% при 21% по армии, то есть в 1.21 раз меньше (в 1988 в 1.14), киббуцы и мошавы 13% при 7% по армии, то есть в 1.86 раз больше (в 1988 в 1.67), периферия 31% при 29% по армии, то есть в 1.07 раз больше (в 1988 в 1.09). То есть мало того, что большие города от пехоты сачкуют больше центра, но у них еще и падение по сравнению с 1988, а у центра как раз небольшое улучшение. А у периферии небольшое ухудшение. Ну и киббуцы вне конкуренции, просто их в абсолютном исчислении мало. Не хватает статистики по другим боевым войскам, кроме пехоты. Исключая ПВО, они менее престижны, чем пехота, поэтому расклад там должен быть другой. Но параграф "Процент идущих в боевые войска" сам по себе вполне наглядный. Таким образом, в целом данные вполне укладываются в тенденции, описанные Ягилем Леви в книге "От народной армии к армии периферий", с поправкой на то, что у него точка отсчета это первая ливанская, а здесь отсчет начинается позже, поэтому здесь либо имеется более плавное снижение, либо вообще плато с легкими подвижками. А общие показатели без географических и социо-экономических распределений понятны и так. Дети больше сидят за компьютерами, меньше бегают на воздухе, соответственно КАБА растет, профиль падает, снизить профиль до небоевого гораздо проще, чем не пойти в армию вообще, и так далее. (38 Comments |Comment on this)
Wednesday, November 4th, 2009
11:55 am	"Вот да" Когда появилось выражение "вот да"? Оно и до исторического материализма было, только мне не попадалось, или это недавнее? Устно оно тоже используется? (45 Comments |Comment on this)
Sunday, November 1st, 2009
10:45 am	"Хавурат Луль", "Новые репатрианты" Арик Айнштейн, Ури Зоар. Current Mood: инааль дин бабур иль джабкум (30 Comments |Comment on this)
Thursday, October 29th, 2009
11:06 am	29 октября 1956 - Синайская кампания Боец 890-го батальона утром после десантирования у перевала Митле. ( Read more... ) (35 Comments |Comment on this)
Tuesday, October 27th, 2009
10:21 am	Inglourious Basterds Посмотрел сабж. Прекрасно, просто прекрасно. Тарантино в очередной раз крут. "Парни на задании", "фильм о мести", "спагетти-вестерны", "macaroni combat", Пабст, Рифеншталь, Кастеллари, Хуго Штиглиц, Алдо Рэй, фильмы Геббельса, кинотеатры, афиши, музыка, разговоры про кино, игры про кино, "the closest we ever get to goin to the movies", кинопленка как орудие мести, вообще сюжет как таковой, "Операция Кино" - киномания Тарантино просто взрывается. Он так в этом купается, что удовольствие передается даже тем, кто сам не киноман. Мастер в работе, можно не знать, чем это он щелкает и что это у него за лампочки вспыхивают, но процесс всё равно захватывает. Многоязычие - великолепное решение. Как пошутил сам Тарантино, "если бы я снял свой фильм раньше, Спилберг постыдился бы снимать "Список Шиндлера" на английском". И в этой шутке есть "доля шутки". Совершенно другое впечатление. Кастинг. Не знаю, что бы наваял Ди Каприо, если бы Тарантино не решил отдать немецкие роли немцам, возможно, получилось бы другое классное произведение, Ди Каприо очень мощный актер, но Ланда в исполнении Вальца вышел, конечно, неподражаемый. Майкл Мэдсен в роли Рейна был бы хуже, мало того, что он как актер Питту в подметки не годится, так у него и на лбу написано "маньяк-убийца", а Питт наоборот, "заряжен положительным обаянием". Цоллер, штурмбанфюрер Хеллштром, фельдфебель Вернер Рахтман, Вильгельм, лейтенант Хикокс, Штиглиц - прекрасны. Диана Крюгер и Майк Майерс - роли сидят как влитые. Сэмюэл Л. Джексон и Харви Кейтел за кадром - тарантиновские "хе-хе", как и его собственные микроэпизоды. Отдельное удовольствие - фирменные "sticky situations", необъясненные детали, массовые камерные перестрелки, резкие обрывы линий вместе с героями, музыка и закрученные манеры выражаться. Недостатки в данном случае, как обычно с хорошей вещью, это продолжение достоинств, и сами могут быть достоинствами при другом взгляде. Надо было урезать длину, поэтому и покупка Донни бейбольной биты потяжелее, и подписывание ее миссис Химмельштейн, и вождение Утивича, и еще несколько сцен ушли. Из-за этого, например, характер еврейских солдат практически не раскрыт, но с другой стороны это можно расценивать и как "представьте сами", мотивы же и так понятны, Рейн не просто так набирал именно евреев. Тем не менее, это единственный момент, который я могу назвать недостатком, персонажи в результате получились гораздо более плоские по сравнению с полным вариантом. Если бы они так и задумывались изначально, просто как маркеры, то ладно, а урезание задним числом - жаль. Но нельзя объять необъятное, а достоинства этот недостаток перекрывают. Часть из вырезанного Тарантино собирался использовать, если будет снимать prequel, поэтому решил не выпускать director`s cut, тогда можно будет оценить конкретнее, что бы это дало фильму. А вот вырезание сцен с мадам Адой Мимье как раз, я думаю, было полезно, характер и мотивировки Шошаны и так достаточно раскрыты, а ее жизнь от побега до 1944 это именно что "представьте сами". Вырезание некоторых реплик посередине сцен и укорачивание эпизодов - местами жалко, но длина требует жертв. Зато динамичнее. Ну так не узнали мы про семейный кинотеатр Цоллера и его сестру, киномании и так хватает, можно и сократить. Переделки в сценарии. Перенос включения четвертого ролика до прихода Цоллера вместо предсмертного карабканья к проектору, "как в альпинистских фильмах Рифеншталь", вычеркивание помеченного свастикой солдата из кинотеатра и полное нестолкновение Шошаны и "ублюдков" (в исходном сценарии Шошана провела Донни и Омара на места, не зная, кто они, и имела место взаимная "жалость при взгляде") исключили перебор драматических клише, в конечном варианте вышло жестче, как и переделанная финальная сцена в кинотеатре. А выражение лица фельдфебеля Вернера и музыка объяснили всё о его решении гораздо лучше, чем первоначальное закадровое объяснение словами. Перенос подвигов Цоллера с восточного фронта на западный - могли быть интересные моменты с кастингом эпизодов в "Гордости нации", но в целом решение понятно: тут все противники немцев западные, решили не умножать сущности. Технически, я думаю, проблем бы не было, был бы еще один язык. Другие изменения в сценарии, в том числе порядок сцен - в основном тоже вышло лучше. Короче, прекрасное кино. (38 Comments |Comment on this)
Thursday, October 22nd, 2009
12:06 pm	"Вид иметь лихой и придурковатый" Ишь ты. Прапорщик подразделения позвонил, чо как, доволен ли местом службы, всё ли нормально. А как же, всё зашибись, служу трудовому народу. Девки из кишура понятно, несколько раз в год регулярно звонят, командир иногда может, если что срочное, а прапорщик это первый раз, да еще с такими вопросами. Не иначе новый полковник указание дал душевнее работать с личным составом. (23 Comments |Comment on this)
Monday, October 19th, 2009
1:05 pm	Ансамбль ВМС, "Идише пиратен" И еще для настроения. Молодой Шломо Арци сотоварищи. (16 Comments |Comment on this)
Thursday, October 15th, 2009
1:02 pm	Фаресам, обдумывающим житьё Из протокола свидетельских показаний министра обороны Моше Даяна перед комиссией Аграната, 11/2/1974, член комиссии судья Моше Ландой: "Один из комбригов, который давал тут показания, сказал, что на собрании офицеров Вы поднялись на трибуну и сказали: я не хочу, чтобы ваши жёны использовали армейские машины, чтобы ездить в парикмахерские". А жёны всё ездили и ездили. (18 Comments |Comment on this)
Wednesday, October 14th, 2009
10:22 am	Для настроения (1 Comment |Comment on this)
Tuesday, October 13th, 2009
12:47 pm	Всюду жизнь Разговор по телефону, перевод с иврита. - Да почему, Даян, почему? Я что, с сестрой его спал, с женой его бывшей спал? Если бы я на него хуй положил, тогда я козел, ладно. Но я ж к нему как мужик подошел, пить ему принес, спросил, как дела, видел, что он не того. Ну пусть люди придут, кто там был, я при них скажу. Не собирался я его задевать. - Так что, ты его оправдываешь? Да послушай, послушай, ты не понимаешь, что я говорю, послушай, Даян. Ты же в клубе был. Я что, хуй на него положил? Ну сказал, люди говорят. Но потом же нормально говорили, он потом, когда в машине сидели, пожелал хорошей записи. Чего вдруг разбиратель, чего вдруг штраф? Мы что, бандиты, Альпероны? Чего вдруг пять тысяч, шесть тысяч? Чего вдруг? - Ну так что, что он возвращается к вере, укрепляется, так что, он сейчас праведник? Какая Тора, он что, по Торе живет? Да это просто грабеж. Ему сказали, наверно, таксист, хорошо сидит. Ну и что, что он это хочет пожертвовать? Это как ты банк ограбишь, и деньги бедным пожертвуешь. Это грабеж, просто грабеж. - Да я не понимаю, Даян, мы что, бандиты? Чего вдруг штраф, какой штраф? Я ж к нему как мужик подошел. Я не понимаю, Даян, не понимаю. Я что, с сестрой его спал? Да послушай, Даян, послушай. Ну поговорим, я ему скажу, как мужик, но чего вдруг штраф? Да почему, Даян, почему? И так полчаса. (12 Comments |Comment on this)
Tuesday, October 6th, 2009
10:56 am	6 октября 1973 - война Судного Дня "Маарив", 7 октября. "Капарот (обряд искупления) 5734-го года - Египет, Сирия". ( Read more... ) (50 Comments |Comment on this)
Thursday, October 1st, 2009
1:55 pm	Королевские забавы Король Иордании Абдалла II (на тот момент принц) в эпизодической роли в сериале "Star Trek: Voyager", 1996-ой год. (42 Comments |Comment on this)
Thursday, September 24th, 2009
10:56 am	"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - V Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста. Содержание: I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2). II. Поэт-провидец и народ-мессия. III. Вождь-политик, создатель нации. IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье. V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя. Предыдущая часть. Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей Яаков Шавит. V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя. Эта глубокая духовно-культурная связь была не только базой, породившей со своей стороны аутентичные национально-героические ценности, и сыгравшей таким образом роль повивальной бабки и посредника в короткий переходный период, пока собственная национальная культурная система сможет поддерживать себя самостоятельно; она была также базой и оправданием для безоговорочной поддержки польской политики и базой для польской ориентации Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя – которые принимали различные формы. Польша воспринималась ревизионистами так же, как польскими националистами: сильное амбициозное национальное государство, борющееся за то, чтобы занять подобающее ему место в международной системе сил в Европе, и даже в колониальной системе вне Европы. У Польши сионистское руководство должно было учиться, как вести политику национальной гордости и силы, несмотря на то, что в реальном аспекте оно не имело такого же статуса.57 Жаботинский патетически выразил это предположение относительно того, что Польша является сильной военной державой, за год до того, как началась вторая мировая война: «Еще два месяца назад в мире царило мнение, что есть один большой железный кулак, который сможет сокрушить всё и баста. И вот встала одна страна, и не самая большая из стран, одна страна, которой это несомненно запишется к хвале и славе на скрижалях истории, и сказала: “а мы будем сражаться”, и этим словом она наконец-то пробила брешь в том кулаке».58 Примерно за месяц перед тем, как разразилась война, «Омар ла-ам» написал 29 июля 1939 с полной уверенностью, что Гитлер должен будет считаться «с военной силой Польши» и с ее готовностью воевать, и поэтому он готов к важным уступкам. Не на публике Жаботинский был гораздо скептичнее, чем на публике. Своему другу Шехтману он написал 28.2.1939, после визита польского министра иностранных дел Юзефа Бека (J. Beck) в Лондон, что в глазах Британии Польша хоть и большая и важная держава, и Бек может – возможно – оказать давление в Британии ради сионистского дела, но ему было также ясно, что Польша зависит от Британии, а не наоборот, и очень нуждается в ее помощи. Поэтому, заключил он с большой долей реализма, если действительно будет польское давление в Лондоне, оно будет бесполезным, если будет идти против британского интереса,59 как и оказалось. Есть многие параллели, и не случайные, между настроениями в Польше в конце тридцатых и настроениями среди ревизионистов после плана раздела июля 1937, и еще более после Белой Книги мая 1939. И здесь, и там два национальных движения преданы, потому что «предательский Альбион» обманул их. Ревизионисты неоднократно хвалили польские заявления относительно того, что Польша это независимое государство, которое имеет право вести свою внутренню и внешнюю политику согласно своему разумению и своим интересам. Ури Цви Гринберг даже посчитал правильным сравнить политику Польши по отношению к ее различным меньшинствам с политикой Британии по отношению к еврейскому ишуву в Эрец-Исраэль – сравнение в пользу Польши! «Варшава» - писал он, с немалым волнением, - «подняла флаги». Польша видит себя независимой, и у «чужих царств» нет права вмешиваться в ее политику относительно ее собственных граждан. Польша может вести себя с ними, как захочет. Сионизм не может жаловаться, и у него нет причин жаловаться, потому что евреи это меньшинство, не имеющее территориальных стремлений в Польше – но имеющее территориальные стремления в Эрец-Исраэль. В отличие от этого, у британского правительства есть четкое международное обязательство на территории, которой оно не владеет.60 Здесь, кстати, дается ясная легитимация отказу Польши от своих международных обязательств в «Договоре о меньшинствах» после первой мировой войны, и это из-за стремления оправдать то, что кажется автору национально-суверенной политикой, демонстрирующей национальное «властвование», которому не может быть нарушений и помех кем-либо снаружи. Сионизм в Эрец-Исраэль должен поэтому относиться к арабам в стране, как поляки относятся к ирредентистским меньшинствам в Польше! Из этого взгляда на Польшу и ее политику следовало, разумеется, и предположение, что Польша будет способствовать – и сможет способствовать – еврейской иммиграции в Эрец-Исраэль в рамках Лиги Наций в Женеве, и даже сможет добиться там успехов, вопреки позиции британцев. Поляки должны были быть адвокатами и архимедовой точкой опоры сионистской судьбы в конце тридцатых.61 Чем более приближались стрелки невидимых часов к нулевой отметке конца августа 1939, тем больше усиливалось обоюдное чувство, что и Польшу и сионизм бросили на произвол судьбы.62 Поэтому, например, «Трыбуна народова» восхищается 31.3.1939 заявлением президента Польши, что «мы (Польша) не связываем наше будущее и нашу судьбу ни с чьей опекой, потому что знаем, что свобода это результат вечного боя, устланного жертвами». Это настроение, родившееся в Польше из глубокого национального и политического отчаяния, подготовило почву – в числе других факторов – в радикальных кругах в БЕЙТАРе и ЭЦЕЛе для выступления против британской ориентации Жаботинского и разговоров о «нейтралистской» ориентации, то есть: другой, анти-британской ориентации. *** Когда на Польшу опустилась ночь, и на польское еврейство пала тьма, ревизионистские надежды резко оборвались. Ночь резко опустилась на иллюзию силы Польши и на ее возможность совершить революционный поворот в истории сионизма. Она опустилась и на ревизионистскую иллюзию, укорененную в глубоком и остром желании спасти еврейство Польши – желании, которое нашло себе русло и надежду в напрасных ожиданиях и беспочвенных планах. Хотя и остались мерцающие остатки иллюзии и попыток сотрудничества и в дни войны,63 и хотя ревизионистская историография и описывала поздние тридцатые как трагически потерянные годы; как годы, когда тикали часы еврейской судьбы. Но у ревизионизма – в основном радикального – не было возможности завершить свои «приготовления» к походу для завоевания страны, чья армия двинется в путь с польской земли. Сама Польша – как образцовая культура – как будто стерлась из ревизионистского сознания и ревизионистских сочинений, и отодвинулась глубоко в забвение. Только политические противники иногда напоминали о подобии ради нападок. И тем не менее, перед нами центральная глава в истории еврейской национальной политической культуры нового времени; и важный аспект для понимания политической культуры правого крыла сионизма. ( Примечания ) (7 Comments |Comment on this)
Wednesday, September 23rd, 2009
10:45 am	"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - IV Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста. Содержание: I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2). II. Поэт-провидец и народ-мессия. III. Вождь-политик, создатель нации. IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье. V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя. Предыдущая часть. Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей Яаков Шавит. IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье. Напряженность в конце тридцатых годов между этосом и мифом организованной военности, идеями захвата и вооруженной войны за национальное освобождение с помощью регулярных легионов армии (и даже в сотрудничестве с союзной державой) и этосом и мифом террориста-революционера и практики террористического политического подполья оказала наибольшее и самое глубокое влияние на историческое сознание и политическое поведение ревизионизма. Как уже сказано, наибольшая часть сионистского движения проявляла антипатию к культу военности и культу солдата в Польше Пилсудского, вместе с самым глубоким отстранением от романтического и мессианского аспекта в польском национализме, а также от его актуально-политических проявлений. Многое из этого военного энтузиазма выглядело поверхностным, внешним, и главным образом: не реальным. Сионистское рабочее движение – и не только оно – не могло видеть в армии и в обожании армии будущий консолидирующий и интегративный элемент нового еврейского общества. В еврейском обществе Польши было уважение к легенде польского легиона времен наполеоновских войн, а затем времен польского восстания 1830-31.43 Но только ревизионисты – и главным образом члены БЕЙТАРа, Брит а-хаяль и затем ЭЦЕЛя – усвоили для себя этот миф и этос как часть своего политического и идеологического существования, и видели в них модель для подражания и воплощения и в сионистском существовании. Можно даже сказать, что перед нами типичный случай «зависимой группы меньшинства» (dependent minority group), которая стремится скопировать и усвоить определенные нормы, которые кажутся ей центральными в ее окружении, при этом преувеличивая в копировании и относительно окружения, и тем более по отношению к обстоятельствам своего существования в этом месте и в это время. Польша была единственной территорией, где БЕЙТАР и Брит а-хаяль (основанный в 1932 как организация еврейских отставных солдат польской армии и присоединившийся к Союзу сионистов-ревизионистов) могли на практике осуществлять идею военности Жаботинского. Речь идет, разумеется, не о военной организации и регулярных военных учениях, а о создании полувоенных структур, соблюдающих главным образом ритуалы военного церемониала. Эта военность воспринималась Жаботинским как часть того необходимого воспитательного процесса, главным смыслом которого было изменить образ и внутреннюю суть еврейского человека рассеяния, с намерением обучить его быть членом регулярной армии на будущее. Только формально гнезда (ячейки) БЕЙТАРа должны были быть ядром мобилизации в новые еврейские легионы – когда они будут созданы и призваны под знамена воевать плечом к плечу с Британией. Но эта полувоенная деятельность БЕЙТАРа и Брит а-хаяль воспринималась в тридцатые годы радикальным крылом ревизионизма как глубочайшее выражение еврейского народного национального-мессианского брожения в Польше. Накопление военной силы воспринималось не в прагматично-практических терминах, а в мета-исторических и эсхатологических. Так образовался огромный разрыв между эсхатологической военной риторикой и реальной силой и практическими возможностями. Так, например, Ури Цви Гринберг писал после съезда членов Брит а-хаяль в Варшаве в ноябре 1938, что «у нас уже есть в Союзе сионистов-ревизионистов и БЕЙТАРе здесь в Польше тот трумпельдорский элемент, в котором нуждается наше мессианское движение – этот элемент можно представить империи, которая захочет нас в качестве партнера... Вот достижение: мы можем предстать перед форумом заинтересованных государств и ясно говорить и открыто показать: что мы и каковы наши возможности, проклятие той стороне, которая станет во главе народа и не ухватит чудесный миг, логичный приказ момента».44 Вопреки мотивам в его поэзии прорицания здесь речь идет не о «легионах Бар-Кохбы», выходящих на войну восстания против «британского захватчика», а о легионах по польскому типу, воюющих на стороне Британии (или на стороне другой заинтересованной державы) в желательных международных обстоятельствах, чтобы получить в результате чаемое государственное достижение. Эсхатологическая риторика на польском фоне превратила парады Брит а-хаяль и Союза сионистов-ревизионистов в городах и местечках Польши в еврейские полки, готовые присоединиться к войне, или как минимум быть гирей на международных весах! Так пятью годами ранее Ури Цви Гринберг писал и о «празднике войска» Брит а-хаяль, и о том, что это народный союз, ставящий тонущее еврейство Польши «под знаком царства» и от которого идет «запах тяги к геройству, как от древних захватчиков Ханаана».45 Нет необходимости говорить, что в глазах противников и критиков ревизионистского движения из всех ответвлений сионистского движения эта полувоенная деятельность, с ее церемониями и внешними ритуалами, была исключительно «игрой в военность»; это игра, дающая наиболее реальное и яркое выражение его характеру и сути как движению, выражающему, возможно, аутентичную внутреннюю потребность большого еврейского общества с одной стороны; но с другой стороны, оно выражает и крайнее отсутствие реализма. Давид Бен-Гурион, самый упорный и жесткий противник ревизионистов, который вышел против них – по его словам – в «крестовый поход» в Польше в 1933, не стеснялся описывать членов Брит а-хаяль как элементы еврейского преступного мира («унтервельт») Польши.46 Ревизионизм воспринимался не только как поощряющий создание, или создатель фиктивного мира военности – сионистского варианта польского воображаемого мира военности – но и как выражение и симптом трагического положения еврейства Польши, хватающегося за этот мифическо-фиктивный мир как за спасение от тяжелой реальности и от отсутствия возможности базового и всеобъемлющего изменения. Так писал Нахум Соколов из своей поездки по Польше в 1934: «У каждой нации и языка эта сторона не более чем вторична по отношению к историческому идеалу, и важна для чего-то имеющегося и находящегося в организационной и существенной связи с реальностью, со страной, в которой живет народ, с защитой родины, с возможностями и умениями поля битвы и войны. А у нас все эти вещи это «фокус-покус». Ведь никому не придет в голову, что когда-нибудь мы поднимемся и будем воевать этим легионом с Британией, с арабским миром, с исламом […], с тем или с другим. И именно это и привлекает и пробуждает Credo quia absurdum (верую, ибо абсурдно), и здесь приходит на помощь наивная вера; здесь наступает побеждающий и безвкусный личный культ. Удивительные и самые чудесные легенды распространяются о гении полководцев и наполеоновских стратегических талантах человека, который вряд ли хоть раз в в жизни был под огнем или когда-нибудь нюхал порох. В мир пришло новое саббатианство, или лучше сказать: новый франкизм (поздняя польская форма этого видения), с помощью конспирации и ее признаков захватывающий сердце молодежи милитаристской таинственностью с высшими и низшими, и высшими над высшими, и дисциплиной, сначала в виде спорта и формы... А в конце оказывающийся во всё более и более проясняющемся виде потешной армией. Милитаризация не ограничивается только маршами и парадами и трубами и флагами и так далее, показательными представлениями и смехотворными забавами донкихотской мании величия, а проникает и атакует также и всю внутреннюю организацию...».47 Сам Жаботинский никогда не верил, что могут возникнуть исторические обстоятельства, в которых еврейские легионы промаршируют из Польши в Эрец-Исраэль, чтобы захватить ее у Британии, в стиле мессианского видения Яакова Франка. Военность была для него, как уже сказано, главным образом воспитательной ценностью, и не менее этого квази-военная деятельность в Польше воспринималась им как часть политической и идеологической борьбы, которая велась за захват «еврейско-сионистской улицы» в Польше. Но таким образом он, возможно не замечая этого, подготовил почву для процесса, который удивил и обеспокоил своими проявлениями и самого Жаботинского. Ревизионистский радикализм, углублявшийся и усиливавшийся начиная с 1936 – из соединения разных факторов, главным образом: политических событий в Эрец-Исраэль и изменений в политике польского правительства относительно евреев – тоже ощущал расширяющийся разрыв между этосом и мифом и действием, и он хотел сделать из положения «революционные» выводы. Основой этой деятельности остался тот же мотив, который хорошо описал Соколов: желание заставить прислушаться польские власти произнесением близких и знакомых лозунгов, заимствованных из собрания польских националистических лозунгов – не социализм и не конструктивизм, а полный национальный суверенитет и мессианство. Так писал об этом Соколов: «Политика дружбы со стороны Польши и по отношению к Польше нам нужна и необходима. Но лесть польским милитаристским тенденциям и склонностям, попытка использовать польскую традицию легионов в последнем поколении (и даже сороковых годов прошлого века с Мицкевичем и так далее) и понравиться таким образом – это трюк, порочный морально и опасный практически, трюк, взятый из арсенала ассимиляции, и это приведет то движение в результате к полному банкротству».48 Снова и снова мы находим в ревизионистской прессе на идиш, на польском и на иврите отрывки из польской патриотической поэзии и интенсивное и усиливающееся использование лозунгов «войны за национальное освобождение» и «вооруженной борьбы», и национальную риторику, ищущую замену и еврейские параллели национальным героям Польши. Еврейский народ, так написано, например, в одной из статей в апреле 1938, ожидает и желает своей грюнвальдской битвы.49 Жаботинский действительно ожидал удобного международного случая, когда он сможет оживить идею легионов, и по его взглядам воспитательная деятельность в БЕЙТАРе должна была поддерживать огонь этой политической идеи до наступления подходящего момента для ее осуществления. Не так развивались «тайные ячейки» ЭЦЕЛя в БЕЙТАРе и возле него в Польше после 1937.50 Эти тайные ячейки взяли из польской политической традиции два противоположных элемента, и таким образом определили и направление своего развития, и имманентное напряжение между своей идеологией и лозунгами и своей подпольной политической практикой. Члены ЭЦЕЛя в Польше говорили о еврейской армии в изгнании, об обучении регулярных армейских частей, которые будут переправлены морским путем в Эрец-Исраэль, чтобы участвовать там в вооруженной борьбе за освобождение. Их историческая картина базировалась на модели «вторжения с моря» и выражала предположение – верное – что сил ЭЦЕЛя в Эрец-Исраэль (как, возможно, сил всего ишува) недостаточно, чтобы вести «войну на захват». Риторика и идеология говорили, таким образом, «военными» идиомами, и даже были разработаны различные планы, которые должны были позволить осуществление этой идеи.51 На деле же ЭЦЕЛЬ развивался как террористическое подполье, революционное во всех отношениях, и с 1937 культивировал не только практику конспиративной подпольной организации (и всё больше и больше также автономной и самоуправляемой), но и этос подполья. Развитие «тайных ячеек» проходило, несомненно, вдохновляясь польской политической традицией того поколения. Из нее также учили, что наряду с регулярным легионом (легальные организации) может и должно быть создано и тайное революционное крыло. Так была создана, наряду с регулярным легионом, «Польская национальная организация» как политическое крыло, а также «Польская военная организация» (Polska Organizacja Wojskowa) как тайное крыло (1914-1918), которое существовало и после того, как легион был расформирован. Мы видим, таким образом, что правильным будет сказать, что члены «тайных ячеек» скопировали традицию террора как пути к военной борьбе с традиции P.P.S. и Bojówki – ее «боевой организации», переняв революционные тактики «вооруженного действия» (czyn zbrojny). Следует, таким образом, разделять «оборонную подготовку», которая была частичным и поверхностным военным обучением в рамках наподобие «молодежных батальонов» и проводилась с участием польских офицеров, и профессиональное «военное обучение», которое получали члены «тайных ячеек» ЭЦЕЛя в 1938-39. Тот факт, что во властных кругах Польши находились ветераны легиона, сделал задачу членов ЭЦЕЛя в нахождении готовности выслушать в различных министерствах и в кругах армии более легкой. В польской верхушке была большая симпатия к лозунгам «войны за национальное освобождение» и «подпольной войны», чем к «бряцанию копилками».52 [Следует сказать, что здесь есть большое преувеличение в оценке впечатления, произведенного национальными лозунгами, ведь и круги Хаганы получали немалую поддержку во властных польских кругах, того же рода, какую получали члены ЭЦЕЛя, и это без замены «бряцания копилками» на националистическую риторику в польском стиле]. Двадцать пять номеров «Йерозолима вызволона», которые вышли в Варшаве между сентябрем 1938 и июлем 1939, выразили самую глубокую связь и солидарность с националистической Польшей в попытке вызвать симпатии властных кругов. Первоначально названием газеты должно было быть «Орган вооруженной борьбы за еврейское государство», и ее девизом было «Воинство царства Израиля в силе», а подзаголовком: «Журнал о борьбе за Палестину» (Pismo poświęcone sprawie walki o Palestyne). Госпожа Аяла Штрассман (Любинский) [выпускала «Йерозолима вызволона» вместе с Авраамом Штерном. Д. Г.] создала в Варшаве «салон» для евреев из среды ассимилированной польской еврейской интеллигенции, которые стали сторонниками ЭЦЕЛя, а также посредниками между ним и различными сферами власти. Госпожа Штрассман также сформулировала девиз ЭЦЕЛя «Только так» («рак ках»), как прямой перевод девиза легиона Tylko tak, и на обложке этого издания впервые появилась эмблема ЭЦЕЛя: карта Эрец-Исраэль по обоим берегам Иордана, и в центре рука, держащая ружье.53 Не только теория революционной практики – но и этос был почерпнут из источников польского революционного этоса. Например, в стихах Авраама Штерна мы находим центральные мотивы польской поэзии и прозы, воспевающие этос революционного подполья. Это мотивы «дней голода, холода и скитаний... безверия, страха и зависти», «собачьей жизни подпольщика»;54 мотивы анонимных «подпольщиков», «людей без имени», безымянных солдат революции, «благородных рабов свободы», у которых нет ни отца, ни матери, кроме ружья, гранаты и т.д.;55 мотивы, прославляющие смерть и жертвы, устилающие путь избавления, и вечную славу национального героя-избавителя.56 Эти мотивы были усвоены затем в Эрец-Исраэль сороковых годов, в отрыве от их фона и контекста, как «оригинальные» мотивы, играющие важную роль в создании тесного и замкнутого мира подполья, соперники и заменители этоса и «мифа» сионистского героя, который властвовал в сионистском обществе в стране, то есть героя-первопроходца. Окончание следует. ( Примечания ) (4 Comments |Comment on this)
Tuesday, September 22nd, 2009
11:34 am	"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - III Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста. Содержание: I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2). II. Поэт-провидец и народ-мессия. III. Вождь-политик, создатель нации. IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье. V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя. Предыдущая часть. Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей Яаков Шавит. III. Вождь-политик, создатель нации. Фигурой, дополняющей поэта-провидца, а в ревизионистском случае и более важной фигурой, была фигура государственного деятеля, строителя нации либо отца нации. Интересно, что ревизионизм нашел свою модель государственного деятеля не в образе национального вождя-революционера, а в образе национального вождя-консерватора, которого он представлял как желающего построить организованную интегративную нацию, после поколений, в течение которых она существовала без государственного суверенитета и даже без определенной территории, во внутреннем беспорядке. Образец такого государственного деятеля тоже был найден в близкой польской истории, а не в другом месте. Это был образ маршала Юзефа Пилсудского – при жизни окруженного героическим культом – которому поклонники Жаботинского неоднократно подражали содержанием и стилем, как в прозе, так и в стихах.27 Пилсудский предлагал сложную модель лидерства: террорист-подпольщик, ставший военачальником «легионов», а затем: главой государства; революционер-социалист, ставший консервативным националистическим политиком; человек, не только утвердивший для Польши «место под солнцем» в Европе и хотевший сделать ее частью «Запада» - но и олицетворявший своей личностью настоящую «любовь к Родине» и «жизнь ради нации». Так описал Жаботинский польского государственного деятеля на траурной церемонии, проведенной у кафедрального собора в Кракове, перед строем факельщиков из членов БЕЙТАРа и Брит а-хаяль. Там он сравнил Пилсудского с Трумпельдором,28 а в поминальной статье, которую он написал по случаю годовщины смерти, он писал – и в этом есть немалая ирония относительно его имиджа в глазах его последователей – что преимуществом Пилсудского перед всеми остальными диктаторами, возникшими в Европе после первой мировой войны, было то, что он действовал смиренно и скромно, без громогласных заявлений – как заявления Муссолини, например – прагматично, без формулирования доктрин и теорий, которые нельзя осуществить реально.29 Пилсудский предоставлял три модели вождя в одном лице: 1. Он был моделью государственного деятеля в образе отца; тем, кто установил независимое государство для нации без государства, и привел его к политической стабильности, после поколений внутреннего раскола и дезинтеграции. Умеренно положительное отношение к Пилсудскому не было, разумеется, прерогативой исключительно ревизионистов,30 но только ревизионисты превратили его во вдохновляющий образец, и видели Польшу по его образу и подобию: «Рядовой член Брит а-хаяль учился относиться к Жаботинскому так же, как к Пилсудскому. Как у них (у поляков) дзядек (dziadek – дедушка, так ласково называли Пилсудского его польские сторонники) – так и у нас», писал Аба Ахимеир.31 Когда Жаботинский должен был объяснять резкое изменение его отношения к Польше – переход от очень несогласного отношения к ее стремлениям к независимости в начале века32 к отношению глубокого обожания и ощущения исторической сопричастности – его объяснение было четким: Польша Пилсудского это не та антисемитская Польша, с созданием которой он не соглашался перед первой мировой войной. Свободная Польша – писал он – это не государство «эндеции», а государство Юзефа Пилсудского.33 Наиболее однозначные слова на эту тему он сказал после смерти маршала, в то время, когда начались ревизионистские попытки создать базу для сотрудничества с его преемниками во власти. Тогда, в 1937, он говорил – весьма справедливо – о Польше, как об острове политической свободы для евреев; стране, где еврейскому обществу дана свобода политической и общественной деятельности; но говорил также о Польше и как о лучшем и наиболее реальном союзнике сионизма. «[---] Я отвечу вам: я вел резкие споры с польским обществом; я знаю все тени этой страны, и знаю я и другую сторону характера поляков; произведения Мицкевича я знал наизусть уже в 14 лет. И я скажу вам: у них имеется исключительное явление, примеров которому больше нет – и это Пилсудский, 1926-ой год. Тогда, когда польский народ был на пути в пропасть, на краю той бездны, куда скатилась спустя несколько лет Германия, в тот трудный час пришел Пилсудский с группой своих учеников, пришел молча, без риторики; пришел человек, который уж точно не любит ни евреев, ни даже поляков, но он любит, служит и сражается только за одну вещь, и имя ей: честность. И он - спас свою страну, навел в ней порядок и насадил в ней честность. Если бы я был польским евреем, я бы сказал: дорогие, группа маршала Пилсудского, его верные ученики, это для вас последний шанс найти честных союзников. Странствую я по всему свету, из страны в страну, и ищу союзников нашему делу. И я могу сказать вам, что не вижу более подходящих и настоящих союзников, чем эта группа учеников Пилсудского. […] И нет сомнения в том, что ученики Пилсудского, те, кто стоят сейчас во главе польской республики, хотят выставить против криков антисемитских демагогов план справедливого решения еврейского вопроса в Польше».34 Эти слова в прославление Пилсудского были не только объективной исторической оценкой, и предназначались, разумеется, для ушей его преемников. Видимо, Жаботинский верил, что они продолжат политику покойного вождя, но есть основания полагать, что он сумел понять, что Польша находится в 1935 перед существенной политической переменой. Немало из его отклонений от своих принципиальных позиций в различных политических вопросах в этот период проистекали из его ощущения, что сионистские и еврейские горизонты в Польше больше не будут такими, какими были до смерти маршала,35 и что они сужаются, мрачнеют, и поэтому он пытался использовать имя покойного маршала для завоевания симпатий его преемников-полковников. Следует отметить, что двойственное отношение к Польше сохранилось и в последней книге Зеэва Жаботинского, The Jewish War-Front, написанной им в первые месяцы мировой войны (январь-февраль 1940), и вышедшей в Лондоне на английском в июле 1940. Жаботинский описывал в своей книге Польшу как «польское гетто», тяготы евреев в котором не проистекают из организованного и спланированного антисемитизма, а являются результатом объективного экономического процесса, и отсюда трагичность положения. Когда он говорил о возможности того, что «рассеяние уничтожит евреев», он имел в виду не «физическое уничтожение», геноцид, а это постоянное и глубокое экономическое давление, которое оставит евреев без всякой базы для существования в Польше. Этот процесс – утверждал Жаботинский – не волевой, а автоматический. Жаботинский даже отмечает, что никогда не замечал «ни капли постоянной неприязни в сердцах евреев, эмигрировавших из Польши, по отношению к польскому народу и даже к польскому государству», и что такое отношение характерно для честности и великодушия евреев к Польше, которая принимала их в гостях в течение стольких поколений. Жаботинский выступал в защиту преемников Пилсудского, которых он называл «маленькой и невезучей группой». Они пытались, по его словам, продолжать политику Пилсудского в невозможных условиях. Пилсудский Жаботинского в этой книге это рациональный и взвешенный политик, пытающийся исправить базовые недостатки польского характера, и главным образом – сражающийся с «полуазиатскими чертами» «славянской души», которые могут прилепиться к «польской душе»: «Его Польша должна была быть – добропорядочной, чистой, пунктуальной, деловой, честной, короче: “западной”». Его преемники-полковники не были антисемитами по своей природе, но были вынуждены стоять между евреями и скрытыми антисемитскими силами, которые прорвались в середине тридцатых годов с огромной силой и даже требовали применить жестокие нацистские методы. Жаботинский описывает, на той же странице, антисемитские «громадные силы», требующие крестового похода против евреев, и определяет польских антисемитов как «хулиганские элементы», составляющие малую часть общества, в котором нет реальной ненависти к евреям. Иногда он подчеркивает мощь религиозно-культурного антисемитизма, иногда силу «объективного» экономического антисемитизма, и представляет проводимую им политику как попытку предложить рациональное решение, основанное на общих интересах польского еврея и режима полковников. Это режим, который не может изменить климат «объективного» общественного устройства, даже если бы получил диктаторские полномочия и даже если бы попытался это сделать. Здесь есть – в продолжение – что-то вроде «реабилитации» Польши и утверждение, что польский антисемитизм – «природный», и следствие детерминистской «объективной реальности», а не плод разжигания ненависти, пропаганды и глубокой религиозной традиции. В этом, конечно, подход Жаботинского отличался от подхода Ури Цви Гринберга, для которого Польша символизировала и олицетворяла органически-космическую ненависть христианского мира по отношению к еврейскому народу и иудаизму. 2. Пилсудский был также прототипом вождя террористического подполья, ставшего военачальником легионов регулярной армии.36 Видимо, использование этой модели и превращение Пилсудского в ее символ применялись в основном радикальными кругами в БЕЙТАРе и затем членами ЭЦЕЛя; все они пытались поколебать политическую позицию Жаботинского близкими ему историческими идиомами. Так они хотели поколебать положения Жаботинского – главным образом с помощью имени и деятельности Гарибальди – но использовали также Пилсудского как прототип образа вождя в двух лицах. Он был вождем, действовавшим согласно «внутреннему закону», то есть: закону национального освобождения, резко меняя средства применительно к изменяющимся обстоятельствам. Поэтому нет непреодолимого противоречия, как утверждает Жаботинский, говорили они, между террористическими действиями и лидерством «еврейского легиона»; это два крыла той же борьбы, и призывали и Жаботинского выбрать сейчас вторую сторону его образа. «Пример этому: террорист Пилсудский, «разрушительный» убийца со станции Безданы, стал, не изменяя своего характера, Пилсудским, великим строителем освобожденного польского государства и законодателем его конституции. Но и тогда, и сейчас он был не преступником, а лояльным: властному закону своей родины».37 Неудивительно, что первыми, кто указал на двойственность образа Пилсудского, были члены «Брит а-бирьоним»: «Необходимо, чтобы освободительные войны народов мира стали нам примером. Солдаты Пилсудского могут быть нашим символом», сказал Ахимеир в публичной речи в Варшаве в июле 1936.38 В выпусках «Ба-херев» «Национальной военной организации в Эрец-Исраэль» печаталась с продолжениями биография Пилсудского под названием «Из жизни великих революционеров», которая описывала его как образец вождя, умевшего сражаться в подполье и заниматься террором (анти-русским), а затем сумевшего возглавить регулярный легион.39 Следует привести еще один из многих примеров, упомянем «Трыбуну народову» (Trybuna Narodowa), газету Союза сионистов-ревизионистов на польском языке, под редакцией доктора Яна (Менахема) Бадера, которая опубликовала 11.8.1939 большой портрет маршала на первой странице и написала об «уроке шестого августа», то есть: уроке того дня, когда группа из первой бригады Пилсудского вышла в первый бой за русской границей.40 На на этом не закончилось усваивание урока из жизни и наследия Пилсудского. Ирония в том, что в то время как Жаботинский прославлял маршала за то, что он был вождем без доктрины – радикальные круги в ЭЦЕЛе пытались зачерпнуть полной горстью из изречений маршала, лозунгов и общих принципов действий, которые можно, по их мнению, применить в Эрец-Исраэль, как в Польше. «Йерозолима вызволона» («Освобожденный Иерусалим» - Jerozolima Wyzwolona), газета ЭЦЕЛя на польском языке, опубликовала в своем номере от 11.9.1938 подборку изречений Пилсудского под названием «Политика практической войны» (Polityka Walki Czynnej [Название статьи Пилсудского в журнале «Трыбуна» в 1906. Д. Г.]). Эти изречения переводились и в «Омар ла-ам», единоразовой газете ЭЦЕЛя перед расколом [под редакцией Ханоха Калаи (Стрелица), сменившего командира ЭЦЕЛя Давида Разиэля 19 мая 1939 до его освобождения 24 октября того же года], 29 июля 1939. Изречения – «Из сочинений Юзефа Пилсудского - Как воспитывают для войны за национальное освобождение?»41 были приведены в центре первой страницы газеты: - «Кровь, пролитая сегодня, жизнь, угасшая сегодня, дадут свой благословенный урожай: только в будущем. Но обратим внимание: не было государственного идеала, не было системы в мире, которую первоначально не осуждали; и всегда мы видим именно те направления, которые вначале были самыми непопулярными – они победили. - Такой была судьба и лозунга о вооруженном восстании. Сегодня оно считается утопией; потом наступит вооруженная война – и пройдет, и тогда ее будут помнить как факт – те же самые люди, которые отталкивают сегодня этот лозунг. - Никакое здоровое общество не может терпеть, без готовности к энергичному сопротивлению, власть грабителей, поддерживаемых правительством – или правительство, поддерживаемое грабителями. - Чем быстрее мы признаемся сами себе, что из нынешнего положения нет другого выхода, кроме вооруженной войны – тем нам будет лучше. - Почти каждому движению национального восстания предшествовали в течение длительного времени разные выступления в виде демонстраций, мелких столкновений и конфликтов, которые были одновременно и следствием, и причиной создания особой атмосферы и настроения; которое готовит население, шире от раза к разу, к войне». Неудивительно поэтому, что из этой аналогии, глубоко воспринятой в историческое сознание, исходил доктор Исраэль Эльдад [Шайб], когда критиковал недостаток инициативы – по его мнению – членов ЭЦЕЛя и ЛЕХИ в Иерусалиме относительно захвата Старого Города, в том числе без согласия израильского правительства; потому что «мы, воспитанники Польши Пилсудского, забыли это», то есть, не сумели действовать так, как действовал генерал Желиговский (Żeligowski), захвативший Вильно в 1920.42 3. Пилсудский символизировал образ вождя, перешедшего из революционного социалистического лагеря в «национально-патриотический» лагерь, после того как сошел с социалистического поезда «на станции Родина». В этом вопросе он тоже символизировал в глазах ревизионистов вождя, для которого национальное возрождение и национальная интеграция были гораздо важнее общественно-классовой идеологии и интернационализма. Продолжение следует. ( Примечания ) (3 Comments |Comment on this)
Monday, September 21st, 2009
10:49 am	"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - II Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста. Содержание: I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2). II. Поэт-провидец и народ-мессия. III. Вождь-политик, создатель нации. IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье. V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя. Предыдущая часть. Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей Яаков Шавит. II. Поэт-провидец и народ-мессия. В рабочем движении Эрец-Исраэль изящной литературе иногда придавался статус «мобилизованной литературы». Литература воспринималась как обязанная выражать общественно-национальные ценности и «отражать» проблемы поколения и общества. Но только в ревизионизме поэту был дан выраженный статус пророка и провидца. Как в модели польской литературы, так и здесь поэт тоже воспринимался как провидец, ролью и предназначением которого является представление идеала освобождения как реального и выполнимого. Более того: согласно этой концепции, национальное движение не является «полным» и не может действовать как таковое, без того, чтобы в нем был поэт-провидец. Переход Ури Цви Гринберга из прессы рабочего движения Эрец-Исраэль в ревизионистскую прессу в конце двадцатых годов предоставил ревизионистскому радикализму своего «провидца», который во многом был его провозвестником и создателем. Не только идеологическое отдаление от рабочего движения Эрец-Исраэль привело Ури Цви Гринберга в ревизионистский лагерь, но и тот факт – по моему мнению – что реалистичная политическая культура рабочего движения не могла принять и усвоить модель поэта-провидца, открыто предъявляющего претензии на этот титул. В рядах ревизионизма Ури Цви Гринберг не стал уникальным явлением, незнакомым, неожиданным и даже громким. Наоборот, он стал и воспринимался в различных кругах движения таким же по образу и характеру, как польские поэты аналогичного статуса. Ревизионистская полуинтеллигенция так или иначе была знакома с произведениями трех поэтов «провидцев» (вещц – Wieszcz): Адама Мицкевича (A. Mickiewicz, 1798-1855), Юлиуша Словацкого (J. Słowacki, 1809-1849) и Зигмунда Красинского (Z. Krasiński, 1812-1859).18 В произведениях этих поэтов польская нация описывалась как нация без территории, изгнанная из своей страны, несущая крест своей судьбы, стоящая в центре мира, жаждущая мистической связи со своей землей, а также: нация, которая воскреснет из мировой катастрофы, обладающая сознанием «народа мессии», живущего в тоске по своему славному прошлому.19 Несомненно, можно найти ту же глубокую историческую модель и те же мотивы в национально-мессианской поэзии Ури Цви Гринберга, со всей ее уникальностью и особой мощью; но здесь нас интересует, как уже сказано, не определение мотивов и литературных моделей в самих произведениях, а заявленная идеология. В декабре 1885 Шауль Пинхас Рабинович (Шефер) обратился с призывом к И. Л. Гордону, в котором он потребовал от поэта идти по следам Адама Мицкевича, писать о трагедии еврейского народа и укреплять его дух.20 В таком же тоне Ури Цви Гринберг рассказывает о своей беседе однажды ночью в Варшаве с Жаботинским. Тот сказал ему, что «так как у нас нет империи, я не прошу поэта из литературы империи; а, например, скажем, как в литературе нации, у которой было движение национального освобождения и мессианские чаяния; скажем, как Мицкевича».21 И действительно, принятие Ури Цви Гринберга в качестве поэта-провидца в ряды ревизионистского лагеря произошло только во второй половине тридцатых годов, и это тоже в основном в тех кругах ревизионистского движения, мировоззрение которых было национально-радикальным. В положении экзистенциальной неуверенности и глубокой пропасти между национальным брожением и национальными чаяниями и их реальным воплощением в жизнь в Эрец-Исраэль, как бы сложилось великое и напряженное ожидание поэзии прорицания и публицистики прорицания. Поэтому процесс принятия Ури Цви Гринберга как «провидца», в разных кругах, был быстрым, и уже в 1931 ревизионистская газета «А-ам» присвоила Гринбергу этот статус поэта-пророка,22 а в течение тридцатых годов сам поэт и его последователи-поклонники начали полностью разделять это чувство и веру. Ури Цви Гринберг, как известно, рассматривал сионизм как стихийное народное движение, выражающее не только абстрактные чаяния, но конкретную объективную нужду, которую следует направлять в русло освободительной исторической динамики; такое направление будет вестись поэтом-провидцем, политическим вождем и духовно-политической элитой. Поэзии прорицания предназначалась – согласно его мировоззрению – центральная роль в оформлении этой стихии, так как она была наиболее глубоким выражением коллективной души и «заглядывателем вдаль» самым незамутненным взором. Ролью поэзии было, таким образом, «пробудить голод к духовной пище в массах и кормить их из этих сосудов. До религиозности должно дойти отношение».23 Ключ к полному избавлению народа Израиля – стих!24 Мицкевич и Словацкий были поэтами, с которыми Гринберг сравнивал себя и своё предназначение как поэта-провидца, и с ними его сравнивали поклонники. Один из первых апостолов Гринберга Йегошуа Гешель Евин писал в 1932: «Ури Цви Гринберг это поэт царства Израиля, существуюшего на своей земле, точно так же, как Словацкий был поэтом на своей земле, несмотря на то, что над Польшей властвовал русский царь».25 Позднее он сравнивал его с Мицкевичем; если в поэзии Хибат Цион идея национального освобождения была только мотивом, писал он, то в поэзии Гринберга, как в поэзии Мицкевича, идея национального освобождения стала «законом»; то есть тотальным содержанием поэтического предназначения.26 И сам Гринберг тоже, как уже сказано, видел в трех польских «провидцах» - и главным образом в Мицкевиче – источник для вдохновения и подобия, потому что их поэзия прорицания говорила о национальном избавлении в космических понятиях. Позднее его поклонникам было удобно говорить о нем как об уникальном в своем роде «пророке»; в тридцатые годы не видели никакого принижения и умаления ценности и особенности в его описании как поэта-провидца по романтически-польской модели.26а Продолжение ( Примечания ) (10 Comments |Comment on this)
Thursday, September 17th, 2009
10:42 am	"Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме" - I, часть 2 Примечания под катом, поэтому гиперссылки на них из френд-ленты не работают, для работы с ними нажмите на заголовок поста. Содержание: I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (части 1 и 2). II. Поэт-провидец и народ-мессия. III. Вождь-политик, создатель нации. IV. Легион / вооруженная борьба / террористическое подполье. V. Солидарность с Польшей как национальным государством и польская ориентация Союза сионистов-ревизионистов и ЭЦЕЛя. Предыдущая часть Между Пилсудским и Мицкевичем: политика и мессианство в сионистском ревизионизме в контексте польской политической культуры и его связи с Польшей Яаков Шавит. I. Тоска по «Польскому Сиону»: «связанные судьбой», «родина-мачеха» и образец национализма (часть 2). *** Процесс «полонизации» евреев Польши углубился и расширился между двумя мировыми войнами. Многие евреи стали поляками сердцем и душой и сделали польскую культуру образцом, по которому судили о конкретном еврейском существовании и устанавливали для себя желаемые идеальные образцы.6 Фоном этого было осознание аналогий между судьбой Польши и судьбой еврейского народа, и глубокие основы польского филосемитизма в различных узких кругах, а также влияние еврейских источников на польское национальное мессианство прямым либо косвенным и весьма извилистым путем.7 Надо отметить, что у процесса культуризации в Польше было два разных направления: первое - направление ассимиляции, влияние и результаты которой были незначительны в численном аспекте, а второе – попытка скопировать польский образец в еврейское национальное общество, чтобы обеспечить его из польских источников. Подражание польскому образцу, о котором здесь идет речь, предназначалось не для интеграции и смешивания евреев с польским обществом, с потерей собственной идентификации, а наоборот: для придания жизненности и силы национальному оплодотворению и особости, когда дальним идеалом – как минимум для ревизионистов – было осуществление еврейского национализма по польскому образцу на земле Сиона... В системе связей и влияний, о которой здесь идет речь, польская национальная культура играла роль «передающей» культуры, а сионистская политическая культура, главным образом в ее ревизионистском варианте – роль «принимающей» культуры.8 Почти все сионистские объединения, которые развились и оформились в Польше перед первой мировой войной и после нее, были пропитаны польской романтической атмосферой, которая культивировала такие понятия и ценности, как «легионерство», «военность» и «героизм». Они были пропитаны тем, что Жаботинский называл «добавочной душой», пропитанной атмосферой «трагики и романтики».9 Но отношение к этой романтике и готовность делать из нее идеологические и политические выводы в еврейском национальном контексте были совершенно разными. Читающий послания и дорожные дневники из Польши тридцатых годов фигур, принадлежавших к рабочему движению – кто возвращался туда, например, после разлуки в течение десятилетия и более – не найдет ностальгических настроений, и тем более выражений душевной близости, без интеллектуальной и идеологической перегородки, к ее пейзажам, людям и к ее истории. Такое амбивалентное отношение отражается, например, в дневнике Давида Коэна, чувствующего в середине тридцатых в Польше, его «пейзаже родной страны», «сильную боль сына, вернувшегося в свой дом, и которого встретила мачеха». Он действительно называет Польшу распространенным тогда названием «родина-мачеха».10 В его писаниях и писаниях других выделяется отторжение и отталкивание по отношению к характеру независимой Польши; отторжение и отвращение к культу жолнежа (Żołnierz – солдат), к культу военности и к попытке воспроизвести героический золотой век, как он изображен, например, в популярных исторических романах Генрика Сенкевича.11 Как раз в творчестве Ури Цви Гринберга двойственное отношение к Польше выражено наиболее остро. Он не воздерживался от рассматривания различных элементов в польской истории и культуре в качестве образцов, достойных подражания и заимствования, и проявлял понимание и симпатию к внутренней национальной политике независимой Польши, а также к ее отношению к национальным меньшинствам в ней. В мировоззрении Гринберга Польша это «конец всех изгнаний», место, где христианская Европа произведет свой окончательный кровавый расчет с народом Израиля – и это жуткая ирония истории, ведь евреи ощущают родственное чувство к этому месту, и у этого чувства глубокие корни. Гринберг предостерегает, таким образом, что родственное чувство к Польше это опасная иллюзия, которую следует разбить. Злая земля Польши окутана запахом серы, пишет он в статье, подписанной Йосеф Молхо («Из крушения еврейства в Польше», «Садан», Тель-Авив, 1925): «Польша. Сера всего мира собрана в этом слове. Тяжесть нашего израильского тела ощущается как большой камень в ее кишках. Она делает с миллионами евреев, жителями Польши из поколения в поколение, то, что делают с собаками». Не меньшим образом в его словах ощущается зависть к автохтонному отношению поляков к их земле, и трагизм такого же – и обманчивого – отношения к ней евреев. Но всё это не мешает ему видеть в Польше образец национализма с осознанием исторического величия. И действительно, Польша могла предложить, главным образом, только пример угнетенного национального общества, стремящегося к независимости и славе. Еще в 1875 А. Ш. Либерман писал, что «русская литература познакомила нас с европейскими социальными стремлениями, то, что польская литература, к нашему большому сожалению, не хотела или не могла нам дать».12 Тем не менее, польская культура между двумя мировыми войнами, как и тогдашняя польская литература, повлияла и на формирование сознания и ценностей социалистической революционной сионистской молодежи. Например, роман С. Бжозовского «Пламя» (Płomienie), речь в котором идет о движении «Народная воля» в Польше, находящейся под гнетом царской власти, произвел большое впечатление на революционную молодежь, или, как писал его переводчик на иврит в 1939: «эта книга польского мыслителя и революционера выполнила свою главную задачу – как бы странно это ни выглядело – не в своем народе, а среди еврейской молодежи».13 И все-таки ясно видно, что начиная с двадцатых годов и далее произошло значительное снижение влияния польского национального духа. Так же усиливалось отвращение сионистского лагеря к характеру и образу, которые принял польский национализм в независимой Польше. Разумеется, остались базовые влияния в различных областях, но их трудно восстановить и оценить, потому что в данном случае речь идет о влияниях, которые человек впитывает из дома, из школы, с улицы и из литературы, которая была его хлебом насущным в юности. Для рассматриваемого вопроса важен тот факт, что тогда как в большей части сионистского лагеря началось отвращение и глубокое отмежевание от польской политической национальной идеологии,14 с ее нереалистическим масштабом и с ее резким и выраженным антисемитским характером, в ревизионистском лагере в тридцатые годы шел обратный процесс. Ревизионизм, как группа национального меньшинства, видел в польском национализме пример для подражания и вдохновения, и хотел усвоить и скопировать его разными путями. Перед нами парадокс: казалось бы, ревизионизм много говорил о возрождении еврейской национальной культуры, опираясь исключительно и полностью на древнюю еврейскую национальную традицию, на ее ценности, символы, героев и истории. Ревизионизм утверждал уникальность еврейской национальной культуры (точно так же, как польская национальная идеология утверждала свою уникальность и оригинальность!); если говорили, что «Польша в своем мире идей была “полностью в шестнадцатом веке”»15 – то таким же образом мы можем сказать, что в своем мире идей ревизионистское движение было «полностью во временах Второго Храма», а точнее: в периоде между восстанием Хасмонеев и войной Бар-Кохбы; в этом плане роль «времен Второго Храма» в еврейской истории была аналогична роли «шестнадцатого века» в польском национальном сознании. Но рассматривается не вопрос, является ли еврейская национальная идея, в ее различных аспектах, «оригинальной» идеей, и поэтому абсолютно независимой от «посторонних» влияний и полностью плодом имманентного внутреннего развития (как утверждает часть современной еврейской историографии). Даже если предположить, что дело обстоит так, в культуре иногда существуют «имеющиеся в наличии» (available) ценности и образы, которые «спят», и требуются внешние влияния, чтобы пробудить их, и сделать их релевантными и используемыми. Такое влияние через культурный контакт (cultural interference), прямой или косвенный, «пробуждает» эти спящие «элементы» или «качества», находящиеся в собственном культурно-историческом наследии. Так как национальное сознание – и тем более активное национальное сознание – обязывает активное существование ценностей и образов, которые играют важную роль в том, чтобы национальное сознание было «полным», то часто, как минимум на определенном этапе, знакомое культурное окружение становится этим немедленным поставщиком данных элементов, или средств «перевода» этих «спящих» элементов в новом историческом контексте. Утверждение, что это универсальное явление, или что его можно заметить во многих и различных областях развития культуры и современной еврейской идеологии, не отменяет этой дискуссии; наоборот: оно показывает, что данная дискуссия действительно сосредоточена на этом особом явлении, выраженном на общем фоне, и что дискуссия о разных явлениях на ту же тему делает обязательным понимание культурного механизма, который их задействует, а также уникального содержания каждого отдельного явления контакта и влияния. Следует также помнить, что в обсуждаемом контексте речь идет не только о «национальной идее», а о национальной идеологии и национальной практике современного политического государственного движения. Поэтому «историческая» еврейская национальная идея не могла самостоятельно предоставить все компоненты и элементы, требуемые политическому национализму в новое время; пример политического национализма, близкого по времени и по обстоятельствам, был, таким образом, необходим или как минимум нужен. Мое утверждение, таким образом, состоит в том, что ревизионистское историческое сознание позаимствовало – сознательно и бессознательно – мотивы и образы из «культурного климата» Польши, чтобы суметь оживить, усилить и придать актуальность «оригинальным» национальным ценностям и символам. Возможно, подобие в характере этих ценностей и символов облегчило их прием и впитывание, а таким образом облегчило и их использование. У Польши учились, что национальному движению нужны, например, герои, и поэтому возник импульс искать в еврейской истории подходящих героев, которые смогут заменить героев близкой и более доступной истории – чужой истории.16 Ревизионистский Hebraismus Militantis развивался и формировался в Польше, пропитанной мотивами национальной романтики, национального героизма и национальной эсхатологии, двигающейся между полюсом отчаяния и полюсом мессианского ожидания; между реалистичной национальной политикой и мечтами о величии и славе в поиске компенсации за поколения унижения, угнетения и страдания. Между исторической памятью, героизмом и жертвенностью и чувством бессилия, сентиментальностью и ощущением конца и неминуемой катастрофы.17 Историография, беллетристика и система образования воспитывали культ польского легиона, культ польской военности и культ героя-вождя. Героизм, раздутый вне всякой пропорции относительно реальной мощи, превратился в литургию и джингоизм, исполненные риторического пафоса. Ревизионистская интеллигенция – которая училась в польских гимназиях, а частично и в польских университетах, потому что только аттестат польской школы позволял продолжение учебы в университетах – была особенно открыта влияниям этого духа, больше, чем любое другое поколение перед ней в еврейской общественной жизни в Польше, и для нее польский национализм был и интимным, «близким окружением», и чем-то вроде реализации образца конкретного еврейского исторического прошлого, находящегося в смутной литературной исторической памяти, и тоже желающего ожить. На этом фоне я перехожу к обсуждению четырех аспектов заявленного сознания в различных кругах и у центральных фигур в ревизионизме относительно связи с Польшей и необходимости заимствования у нее ценностей и моделей поведения, и к нескольким из влияний этого сознания на политическую ориентацию ревизионизма. Продолжение ( Примечания ) (7 Comments |Comment on this)